ИС: Московская правда
ДТ: 15.07.97

Лидия Чуковская об Анне Ахматовой

Библиофил и киноман, он бережно укутывал от воздействия поздней весны белоснежный том - книгу вторую "Записок об Анне Ахматовой" Лидии Чуковской. От нетерпеливого предвкушения, что через час он развернет дома эту драгоценность и будет неторопливо наслаждаться чтением, замирало сердце. По многолетнему опыту ценителя он знал, что медленное чтение есть глубокое дыхание культуры, и готовился погрузиться в процесс сотворчества на долгие часы.

Издательство "Согласие" завершило выпуск трехтомника Чуковской к 90-летию со дня рождения писательницы, но против такой "датской" литературы самый строгий судья вряд ли станет возражать. Конечно же, это не первое издание записок. Но это издание, пятое, исправленное и дополненное, выпущенное под рубрикой "Достояние России" в рамках Федеральной программы книгоиздания, характеризуется особой полнотой и приобретенным вследствие этого особым качеством. Сквозь записи, сделанные для себя, дневниковые пометы по живому следу событий начинают проступать контуры документальной эпопеи. Потому что собственно записки снабжены грандиозным дополнительным материалом - разнообразными библиографическими и архивными сведениями, справками о фактах и людях, ссылками на произведения Ахматовой, отрывками из ахматовских текстов и так далее, включая богатый иконографический материал.

Есть литературные вещи, побуждающие к звездообразному чтению: основной текст отсылает вас к примечаниям, оттуда получаешь сведения, которые по разным лучам, образующим звезду, ведут к другим книгам, те, в свою очередь, - дальше, а в центре испускает лучи источник света. Таковы записки об Ахматовой.

Их аналог? Мне, к примеру, вспомнились беседы Эккермана с Гете, хотя в двадцатом столетии за одной женщиной записывала другая, тоже литератор, - совсем особый случай. Женщины обычно пристрастны, эмоционально необъективны. Здесь же ни "дамского", ни "бабского" нет и в помине. Уже в повести "Софья Петровна" стиль Лидии Чуковской поражал: прозрачная ясность и замечательно простой, точный и понятный язык. Простота и ясность были выстраданными: "до боли нам ясен путь" и трезво осознана неотвратимость "крутого маршрута". Конечно же, никаких мокрых следов от захлестывающих эмоций. Сухие глаза как принадлежность благородно сдержанного, чуть-чуть суховатого большого классического стиля. Но если кто-то скажет, что сух и бездушен по преимуществу автомат, регистрирующий события, то будет глубоко не прав. За внешней холодностью, чуть ли не отчужденностью от всех и вся, кажущимся высокомерным бесстрастием порой даже внимательному наблюдателю трудно бывает углядеть натуру ранимую, горячую, страдающую, гордую. Для ее защиты от ледяных, выстуживающих ветров истории и надевается броня, от которой веет холодок. А по мне - так и пышет жаром...

Это полная печали книга, ведь повествует она о "непосильной" для человека эпохе, о неустроенности быта и душевном нестроении великого поэта. А с другой стороны, из этого самого жизненного и житейского сора, по слову самой Ахматовой, растут стихи, не ведая стыда. И сколько же мудрости в этой книге! Нет-нет да и засквозит вечность, которую в бесчисленных отражениях запечатлевает культура: "И даже "вечность поседела", / Как сказано в одной прекрасной книге", - снова Ахматова, размышляющая о "священном ремесле". На соседних страницах - об экзистенциальном, сущностностном, бытийственном, главном для художника, завершающего свое творение: "Сейчас все кончится, и автор снова будет бесповоротно одинок..." Да нет же, когда читаешь такие книги, как записки Чуковской об Ахматовой, соприсутствуешь рядом, соразмышляешь вместе с ними, сопереживаешь...

Марк Харитонов предварил свое эссе "Белая рубашка, или о понимании" следующим: "В воспоминаниях Л.Чуковской об Анне Ахматовой есть любопытный эпизод. К Ахматовой пришел профессор-швед в красивой, невероятной белизны рубашке. "Как ангельское крыло", - прокомментировала Анна Андреевна не без раздражения. "Пока у нас здесь были две кровавые войны и еще много крови", они там "только и делали, что сти-ра-ли и гла-ди-ли эту рубашку".

Замечательное свидетельство! Такое раздражение против западной "белизны" было бы более понятно в устах советского человека. Но Ахматова, человек по природе не советский, успевшая пожить еще при другой жизни, носившая красивые платья и знавшая цену дорогим украшениям! После многих лет страданий и бедствий какое-то внутреннее сопротивление вызывает у нее этот символ слишком беспроблемного, слишком незапятнанного благополучия.

За этим эпизодом (психологически таким понятным для нас) кроется многое: речь, в частности, идет о проблеме понимания между нами, нынешними, и Западом".

Те, кому в руки попадет книга - постарайтесь, чтобы попала!- найдут в ней "свои" эпизоды. Счастливого медленного чтения!

Татьяна СЕРГЕЕВА

Яндекс цитирования