ИС: Книжное обозрение
ДТ: 3 декабря 1996

Патент на благородство

В 1938 году эмигрант Томас Манн записал в своем дневнике: "Где я, там и Германия". Речь шла о личной, никому не передоверяемой ответственности за свою страну, ее историю и культуру (в то время как мастера культуры III рейха вдохновлялись сугубо коллективистским, а лучше сказать, племенным лозунгом "кровь и почва").

В том же 1938 году Лидия Чуковская начала вести "Записки об Анне Ахматовой", теперь переизданные (СПб.: Нева; Харьков: Фолио, 1996. Т. 1-2). С 20-х годов Ахматова числилась внутренней эмигранткой, замкнувшейся в своем крохотном, безнадежно анахроничном мирке; это мнение, по-видимому, разделяли даже "настоящие" эмигранты. А между тем никто из них не мог бы с большим правом сказать: "Где я, там и Россия".

Против Ахматовой было государство, державшее под контролем поступки и мысли своих подданных. Ее беседы с близкими ей людьми велись (цитирую Чуковскую) "в стране, лишенной общей памяти", "в стране, у которой украдены литература и история". Звучащее слово свидетельствовало о непрерывности культурной традиции и, что еще важнее, о непрерывности работы национального самосознания. В горячечном, бредовом, беспамятном 38-м году Ахматова не просто "была в России", или "с Россией", - она сама и была Россией, страной, которая себя сознает и помнит. Она, и очень немногие подобные ей.

Среди этих немногих была Лидия Чуковская, взявшаяся за смертельно опасный труд летописца. Чуковская выросла в литературной среде и профессионально владела стенографией: поэтому мысли Ахматовой не пересказаны ею "а воспроизведены слово в слово". В "Записках..." живет интонация, ритм, даже дикция ахматовской речи, - ее "речевые жесты", как сказал бы Борис Эйхенбаум. Ахматова говорит лаконично, внятно, артикулированно, легко и свободно, но без малейшей душевной и словесной расхристанности (которую иные готовы считать исконно русской чертой). Недаром же в петербургской и, шире, в русской дворянской, европейской по духу культуре она чувствовала себя как дома. Жданов, определивший Ахматову по ведомству салонной литературы, едва ли не сделал ей комплимент. В "Записках..." мы слышим не "разговоры на кухне", а речь литературного салона, которая продолжает прервавшуюся в XIX веке "устно-литературную" линию Пушкина, Вяземского и Тютчева.

Салоны остались в другой эпохе: на долю Ахматовой выпали тюремные хлопоты, продуктовые очереди, удушливый коммунальный быт. И все же Россия была там, где была она. "Вот наш патент на благородство: / Его дарует нам поэт. / Здесь духа высшего господство..."

Так говорил Фет. В сущности, Томас Манн говорил о том же.

М. ПУТИНКОВСКИЙ

Яндекс цитирования