ИС: Лидия Чуковская, Сочинения в 2 томах, Том 2, "Гудьял-пресс", Москва, 2000

Письма читателей Л.К. Чуковской

1
К. И. Чуковский

<лето1954>

Дорогая Лидочка. - Я заболел очень некстати. Даже как-то невежливо вышло. Не то что отвечать на письма, но даже читать их не мог. Несколько дней t° была 37.8. И только в последние 2-3 дня снизилась до 37.1. А по утрам 35°.

Сейчас утро. Попытался впервые подойти к письменному столу и первое письмо пишу тебе.

Федин еще не вернулся. По крайней мере таковы мои вчерашние сведения. Он в Карлсбаде. Чуть вернется, я попрошу его прийти ко мне, и мы напишем нужную бумажку Суркову.

Теперь о Твоей статье. Я прочитал ее дважды, и лучшим эпиграфом для нее кажется мне такой:

Конечно, ум дает права на глупость,
Но лучше сим не злоупотреблять.

Статья отличная, но чем она лучше, тем она бесцельнее, бессмысленнее. Ты пришла в публичный дом и чудесно, красноречиво, убедительно доказываешь девкам, как хорошо быть благородными девицами и не продаваться солдатне по полтиннику. Девки только захохочут визгливо - и запустят в тебя кто туфлей, кто рюмкой. А хозяйка публичного дома прикажет спустить тебя с лестницы. И прежде были такие неуместные проповедники, они шли в тюрьмы к бандитам и дарили им молитвенники с бантиками или иконки Варвары-великомученницы - и всегда это были патетически-смешные фигуры; а в салонах про них говорили, что они - "трогательные".

Ты приходишь к растленным писакам и заклинаешь их Чеховым быть благородными. Это "трогательно", потому что безумно. Не сердись на меня за резкость. Ты знаешь, как я люблю тебя и твое. И мне больно, что такие громадные силы тратятся на такие бесцельности. Больно, что ты своим золотым пером выводишь эти плюгавые имена и фамилии, больно, что ты тратила время на изучение их скудоумной продукции.

Я думал, что своей последней статьей в "Литазете" ты ушла из этого вредного цеха*, а ты снова идешь на рожон1.

В эти дни, когда я буквально был при смерти, я много думал о тебе по-стариковски, прощально, и надеюсь, что хотя бы поэтому ты простишь мне мою отцовскую правду.

Через три-четыре месяца будут отмечать 50-летие 1905 года. Не заняться ли тебе этой эпохой? Например, журналами вроде "Сигнала", "Пулемета" и пр. Сделать хрестоматию из литературы тех лет? Написать очерк, а впоследствии книжку? Я дал бы тебе кое-какой материал.

Ах, как хотелось бы мне показать тебе, Фридочке и Тамаре Григорьевне новую версию своей книжки "От двух до пяти". Кланяйся им. От Фриды так и не получено обещанной книги.

Твой дед - полуживой.

*Ушла очень умно, победоносно.

1. В качестве критика детской литературы Лидия Чуковская опубликовала несколько статей в "Литературной газете". Речь идет о ее статье "Гнилой зуб" с разбором произведений В. Осеевой и А. Алексина. Статья была напечатана 24 декабря 1953 года под заглавием, данным редакцией: "О чувстве жизненной правды". Публикация вызвала споры и возражения. 29 мая 1954 года газета поместила статью Сергея Михалкова, Николая Томана и Юрия Яковлева "По поводу критики: в порядке обсуждения". Авторы писали: "Прочитаешь статью Л. Чуковской - и покажется, что жизненная правда состоит в изображении лишь теневых сторон жизни". Отстаивая свою точку зрения, Лидия Чуковская возразила им в новой статье "Истина рождается в спорах". Статья была опубликована в "Литературной газете" 19 июня 1954 года, причем редакция вновь заменила авторское название на свое: "Во имя главной цели". Вот об этой-то последней статье и пишет Корней Иванович.

2
Б. Л. Пастернак

Дорогая Лидия Корнеевна,

Вы не можете себе представить, как мне нравятся Ваши стихи, Болшевское, "Сердце сахаром кормить" и "Встреча"1. Как я Вам благодарен за последнее! Оно - как талантливый, полный сходства рисунок с дорогой модели, который так ценно держать в руках и так легко с первого чтения запоминать наизусть. Глубокое, глубоко-личное Вам спасибо. Я не мог удержаться, чтобы не сказать Вам этого. В нем Вы выразили больше, чем я мог сказать в "Свидании" 2.

Ваш Б. П.

5 окт <ября> 1954 г. 3

1. Какое стихотворение Лидии Чуковской Борис Леонидович называл "Болшевским", установить не удалось. Стихотворение "Встреча" (И что-то страстное, родное...) в сборники Лидии Чуковской не входило, но сохранилось в архиве Б. Л. Пастернака и любезно предоставлено Е. Б. и Е. В. Пастернаками. Приводим это стихотворение:

ВСТРЕЧА

...И что-то страстное, родное
В наивном очертаньи губ
И нежно властное, такое,
Как пенье, как рыданье труб.
И как звезда, как знак гордыни
Серебряная седина,
Которой рано, рано ныне
Вознаграждает нас страна.

2. "Свидание" ("Засыплет снег дороги...") входит в цикл "Стихи из романа".

3. Письмо ошибочно датировано октябрем. На самом, деле: ноябрь. На письме пометка карандашом: "Получено 7 ноября. Л. Ч."

3
Н. Я. Мандельштам

<конец 50-х - начало 60-х годов>

7 марта

Знаете, Лида, время для нашего разговора назрело; именно потому я вам пишу. К вашей повести я хочу подойти несколько иначе - для меня это не только блистательная литературная вещь, не только поразительная фиксация эпохи, но еще и нечто другое. Мне хочется подойти к ней с точки зрения социальной психологии, еще несуществующей (но уже намечающейся) науки, которой вы, как художник, внесли великий дар. Там, где наука только делает первые прогнозы, вы раскрыли то, что должно стать ее основой. Речь идет о ведущей идее времени, которой подвластны все. Ваша Софья Петровна не просто обыкновенная женщина, не слепой крот, не случайность и не обывательница. Она жила во всех и в каждой. То, что показано на ней, это основная движущая сила времени, претворившаяся во всех членах общества. Такт художника заставил вас взять "носительницу идеи" среди самой густой обывательской толпы. Тем сильнее то явление, которое вы увидели. Тем враждебнее должны ее встретить те, в ком еще живет Софья Петровна (а их еще много, хотя они уже летят вниз), тем важнее ваша повесть для тех, кто уже выздоравливает. Ведь это одна из вещей, которые действуют как противоядие или сильнейший антибиотик. Когда болезнь названа, с ней легче справиться. Когда сейчас мои собеседники в споре со мной употребляют известные разряды аргументов, я ставлю их на место простыми словами: "Это в вас говорит Софья Петровна". И действует...

Не думайте, что в вас, во мне и в тех, даже самых сильных, кто был рядом с нами, не было Софьи Петровны. Она воплощалась во всех, принимая разные обличья. Когда-то Вячеслав Иванов при мне сказал, что "идеи перестали править миром". Это глубокая ошибка, и она показывает, что у него было ложное, искусственное представление о том, что такое "идея, которая правит". Точно так он употреблял термин "соборность", поэтизируя его, одевая его в мишуру, лишая его реального философского значения. В соборности, т. е. в общности сознания общества, есть доказательство того, что идеи действительно правят миром; а формы это принимает удивительно плюгавые, как показывает Софья Петровна; и эта плюгавость запутала лжеучителя и символиста. В каждый момент нашей жизни мы являемся носителями "готовой мысли", которую мы разделяем со всем нашим обществом. Разница между нами только в способности сопротивляться этой мысли, в желании найти свободный логический путь в оценке действительности, в стремлении "убить в себе дурака". Это и есть тема социальной психологии. Мы с вами видели грандиозную демонстрацию этого явления, причем "ранопрозревших" (термин Герцена) или желающих "убить в себе дурака" было до ужаса мало. (Испуг после войны 14-го года? Страх перед народом? Вспомните того же Герцена.) Вы имели счастье показать это явление средствами искусства. Это огромная удача, с которой я вас от души поздравляю. Жаль, что жизнь не дала вам развернуться дальше. Но еще не поздно. И кроме того, этой вашей вещи принадлежит огромное будущее.

Надежда Мандельштам1

Я хочу сказать еще, что это Софья Петровна проповедовала теорию исторического детерминизма, а я давно не разделяю ее взгляда. "Идею", которая победила, я здесь не формулирую. В Софье Петровне ее отдаленный отблеск.

1. Письмо Н. Я Мандельштам - один из первых отзывов на рукопись "Софьи Петровны".

4
В. Н. Корнилов

Лидия Корнеевна!

Я в ту же ночь прочел повесть, не отрываясь. Мне трудно говорить о ней коротко. На меня сразу пахнуло - в нос шибануло тем временем, но не как из сундука нафталином, а словно я заснул и проснулся в 37-м году. Почему-то мне хочется после этой повести говорить о себе, о своем сугубо личном впечатлении. Мне в тридцать седьмом году было девять лет, но тогда были все шибко идейные и газеты читали. Помню, один мальчишка - дело было во втором классе, где-то в феврале-марте читал на переменке. Сокольникова (имя-отчество), Пятакова (имя-отчество) и т. д., а другой сказал: - Не надо по имени-отчеству, они ведь фашисты... (или что-то в этом роде). У нас в городе (Днепропетровске) всё это было не так повально, но женщин, для которых собирали по пятерке, я помню. Всё это вернулось по прочтении повести, но увеличено, и запахи того времени еще резче. Как-то во время войны я зашел на старую Сельскохозяйственную Выставку. До войны я в Москве не был и видел только фильмы, открытки и марки. На них - Выставка была шикарной. Но во время войны она была облезлой, деревянной, бараками, сараями - бывшей показухой. Такой же мне сейчас представляется вся наша довоенная жизнь, с нищим энтузиазмом, с идиотской общественной работой, с грубыми чулками женщин и засаленными штанами мужчин (может, для многих это обидно - но всё до 37-го года - даже не двадцатый век, а какие-то голодные восторги, красные транспаранты с надписями: "Жить стало лучше, жить стало веселее, товарищи"). И реальным кажется только 37-й год и потом война. И это очень здорово и опять, как в бинокле, в Вашей повести. Ведь Софья Петровна до посадки сына даже не человек, а карикатура. Карикатура, но не насмешка. Именно такая она и есть. У Антонова есть рассказ "Дожди" - так там женщина тоже карикатура, но без внутреннего человека. Все восхищаются, а на самом деле это страшно. В 37-м году люди вспомнили о себе - такие полуинтеллигенты... И Софья Петровна вдруг стала человеком и даже когда лгала - тоже человеком, а может еще больше - им. (Вообще это очень сильно! От общей лжи через горе к личной лжи, но уже высокой, лжи припертой к стенке... Но не только здесь вершина повести). Всё у Вас написано скупо, почти без деталей - и в этом тоже те нищие годы - я так и вижу этот город - снаружи каменный, а внутри деревянный, сырой, местами гнилой, с печным отоплением, грязными парадными, с коммунальными кухнями, керосинками, маленькими, крохотными зарплатами. И вдруг среди всего этого женщины, женщины - очереди в тюрьмы (этого я никогда не видел - только в кино, но там очереди за хлебом, "Выборгская сторона"), но в общем - какая разница. В этих страшных очередях, может быть, самый оптимизм повести, потому что здесь страх каждого в отдельности - и сила всех вместе - и понятно, почему не взяли Ленинград немцы и вообще почему выиграли войну. В них весь этот паскудный, грязный, голодный - вечный, достоевский и великий город (тут красивые слова, но я кроме штампов ничего не могу подобрать, а если искать, я боюсь упустить другое - все мысли бессвязны, но они идут от повести - и потом, это не критическая статья, а впечатления).

Очень здорово в ней время, такое безответственное, легкое - точнее, безвесное - то вдруг фотография в "Правде", то сразу посадка. Повесть от автора - совершенно безнадежна, - да и как могло быть иначе. Но от самой повести - нет. Прежде всего от женщин - нет. Я понимаю - это не вся картина России, но очень многое идет в обобщения. Об этих очередях я читал только в "Реквиеме" А. А. Но в стихах, особенно коротких, не может быть того, что в прозе. Там только удар, а тут по капле, и той же в совокупности силы. Видно, что всё написано тогда, но многое словно написано сейчас. Хромой словно написан сейчас - сам он и его арест в конце. Кипарисова словно написана тогда, а слова ее сейчас. Это - провиденье. И она не карикатура - а человек А Софья Петровна - она и в жизни карикатура, потому что страус - таких и сейчас пятьдесят процентов, только некоторые ходят в церковь.

Может быть, такие софьи петровны требуют снисхождения, а я их почти ненавижу. Уж лучше кулаки, чем такие мещане без места, без скарба, без мещанства почти, бестелые, бесполые (она у Вас очень точно написана). Вся повесть голая, раскрытая, обнаженная, и человек не больше, чем он есть на самом деле, - вообще всё это до предела беспощадно. И если бы слово партийное - не потеряло свой первородный смысл, я бы сказал, что повесть партийна - от партии человечества. Я не люблю Чернышевского - "но рабы сверху донизу" - великая фраза, и тут она есть. И слюней в повести никаких, и соплей (извините) - тоже. Никакой пановщины (ах, люди, ах, какие вы хорошие!). Да, люди хорошие, потому что лучше нету, только поэтому. Я не против Пановой, иногда она пробирается и получаются Кушли1, но я против сладости, а особенно когда ею затыкаются дыры и трещины. Липко и противно.

Я бы тоже ничего не переделывал в повести. Я ее прочел раз - и второй раз не смогу - это тяжело. Во всяком случае - сейчас еще раз тяжело читать. Ночью после нее мне всё время снились посадки - но они и без нее снятся. На этот раз мне не хочется посмотреть, как повесть написана (любопытство ребенка, разламывающего игрушку), потому что повесть написана не в повести, а где-то за... Давит не сила фразы, а сила скорби, несчастья - эпохи, всего вместе. А фраза такая же голая, как та жизнь. Нехорошая та была жизнь. Никакие папанинцы, метрополитены, челюскинцы, песни про "Катюшу" и "Броня крепка, и танки наши быстры" - не могут скрасить ее. Словно люди тогда забыли о великой русской культуре и были дальше от Толстого, Блока, Пушкина, чем мы. Жизнь фанерная, бутафория, без задников - только фасад, который сразу дал трещины и краска облупилась. А потом ежовые рукавицы, а тот, кто не попал, - ничего не понял. И некоторые из тех, что попали, - тоже. От энтузиазма к государственности через гильотину. Но там гильотина стояла на площади и многим нравилась, а тут ее спрятали.

Извините за велеречивость. Мне просто очень хотелось быть, хоть немного быть, что ли, соавтором.

Тут как раз Вы позвонили - и словно смазали всю обедню. Как-то я выболтал то, что хотел сказать...

По-моему, все-таки тут, в Вашей вещи, автор есть. И даже не в флоберовском "Эмма - это я". Скорее в плане современности - время мое, горе мое. Женщина не я - но от нее все несчастья. Она легко обманывалась, она рожала обманутых детей. Глядя на нее, обманывались другие. Ее пустота была атмосферой. И тогда и сейчас таких много. Не пятьдесят, больше процентов. Их радость от безразличия, бессилия, полости. Они полые. Смоковницы. Только когда их рубят, они начинают испытывать то же, что и настоящие деревья. Но, может, я и не прав. Немного зафантазировался.

Я еще не раз вспомню эту вещь. Я не меньше Вашего хочу, чтобы ее напечатали. Хочется верить, что так и будет. Для меня она уже напечатана, но она должна быть напечатана и для софий петровн. Может быть, некоторые из них, прочтя, потеряют себя. Может быть, это их возвратит к себе, как несчастье. Иногда не надо рубить, можно просто рассказать, как рубят других.

У Вас это сделано. Это очень сильная вещь. Спасибо.

Ваш Вл. Корнилов

1 марта 62 г.

1. Кушля - герой "Сентиментального романа" Веры Пановой.

5
И. Г. Эренбург

<5.4. 62>

Дорогая Лидия Корнеевна,

спасибо, что Вы мне прислали Вашу повесть. Я ее прочитал в один присест, и она произвела на меня очень сильное впечатление. Я Вас поздравляю прежде всего потому, что нужно было мужество, чтобы в 1939 году не только написать и хранить, но попросту глубоко задуматься над происходящим. Хорошо, что Вы показали женщину в футляре, слепо всему верящую, мещанку, именно на ней особенно страшно всё. Прекрасны страницы о приемах, окошках, женах, собраниях, они живые, в них чумной воздух эпохи. Очень обидно, что ее не напечатают!

Сердечно Ваш

И. Эренбург1

1. Письмо написано после отказа "Нового мира" напечатать "Софью Петровну"

6
М. С. Петровых

<ок. 20 августа 78>

Дорогая Лидия Корнеевна,

бесконечное спасибо Вам за стихи. Они все - для меня, для моей души. Необходимы мне и дороги.

Удивительное в них единство твердости и нежности.

Это слова большой духовной жизни. Они - воздушные и тверже алмаза. Спасибо Вам. Для моей онемевшей (или помертвевшей) души они - звук жизни и призыв к жизни.

Пусть Вам хорошо пишется и дальше...

М[ария] П[етровых] 1

1. Письмо - отклик на книгу стихов Лидии Чуковской "По эту сторону смерти" (Париж, 1978).

7
Д. С. Самойлов

<27 ноября 1978>

Дорогая Лидия Корнеевна! И проза и стихи производят огромное впечатление, сумма которого - художественность. Это литература особого рода. Ее можно назвать - поэзия личности. Ибо с личности здесь все начинается и ею кончается. Вы скажете, что в любой отрасли художества все начинается с личности. Это верно. Но обычно личность - начало, от нее идут лучи в разные стороны. У Вас - кольцо. Может быть, можно сказать (с точки зрения читателя): обычно в персонажах или героях произведения ищешь сперва себя, потом автора. У Вас ищешь только Вас. У Вас во всем, во всей ткани прозы и стихов - автор и авторство. Вы - нечто противоположное фольклору. Пастернак в "Живаго" пишет как бы себя. Но Живаго - не он (или не совсем он). А вот стихи, приписанные Живаго, - пастернаковские. Он не сумел отдать их своему герою.

Ваши стихи - стихи Ваши, Вашей литературной личности. И судить их можно только в контексте Вашей литературы: дневников об А. А. (которые не совсем дневники), статей (которые не совсем статьи), последней книги (которая не роман, не драма, не мемуары, не публицистика, не ода, а все вместе - т. е. в жанре поэзии личности1).

Ваше проявление в литературе целостно. Мне, к примеру, не очень по первому чтению нравился "Спуск под воду". (Вы помните?) Но в контексте Вашей литературы он прочитывается, как повесть Вашего "Живаго", Вашего героя, персонажа. А где граница между Вами и им? Ее нет, или она неуловима. Не знаю, понятно ли я изложил свою мысль. Могу повторить только, что и проза и стихи на нас произвели огромное впечатление. А Малюте Скуратову делать здесь нечего.

Будьте здоровы.

На досуге напишу подробнее.

Ваш Д.

1. Самойлов имеет в виду "Процесс исключения", который он прочел в рукописи.

8
Д. С. Лихачев

Дорогая Лидия Корнеевна!

Большое, большое спасибо за Вашу книгу1. Она исключительно хороша, глубока и великолепно написана.

В отрочестве я увлекался "Разговорами с Гете" Эккермана. Но там Гете - министр, тайный советник, довольный орденами. Вы создали образ гения, сотканный из документов, поразительный: со всеми недостатками и совсем не "орденским" величием. В руке А. А апельсин держава... И апельсин и держава.

И создали новый жанр: роман с развитием сюжета (у Эккермана нет сюжета) и документ одновременно.

Вы удивительный писатель, я Вас только слушал раньше по радио, а теперь прочел. И тогда я уже поразился, а теперь особенно. Как должна быть Вам благодарна А. А. и русская поэзия, русская литература.

Верьте моей полной искренности

Ваш Д. Лихачев

1. III. 82

Вы вошли в историю русской литературы.

1. Книга - "Записки об Анне Ахматовой", опубликованная в Париже. Первый том - в 1976-м, а второй - в 1980 году.

9
С. А. Лурье

Дорогая Лидия Корнеевна!

"Спуск под воду" - вещь абсолютно замечательная:

а) по достоверности, не дающей читателю ни малейшей возможности усомниться в том, что он читает чистую правду, что именно так всё и было (при этом - все равно, как было на самом деле; и если уж действительно - именно так, то тем таинственнее Ваш дар превращать правду в прозу);

б) по благородной, прозрачной ясности всех линий, всех красок, всей атмосферы: прекрасная простота средств, как на старой японской гравюре;

в) по удивительному характеру повествовательницы (она же - героиня): у нее ум - нравственный, она чиста и прямодушна, ради таких женщин становятся мучениками и храбрецами, при них нельзя мельчить и суетиться; этот-то характер, выраженный в прозе, становится ключом ко всей вещи, ко всему, что в ней происходит: ведь там всё происходит из-за нее, ради нее, для нее - и увидено ее же, не подозревающими этого глазами. В этом есть восхитительное волшебство - и без тени самолюбования. В общем, это еще одно из приключений Дон-Кихота, очень грустное и поучительное...

Ваш С. Лурье

10
А. М. Гелескул

<около 9 апреля 88>

Дорогая Лидия Корнеевна!

Не примите это "за литературные мысли". Но хочется написать Вам хоть пару слов просто человеческой благодарности. Я прочел "Софью Петровну" (впервые). Ощущение от нее - такое бывает во сне, когда надо бежать и не можешь, немеют ноги. В ней воздух той поры - куб воздуха, который Вы унесли и сохранили. И вот теперь его можно вдохнуть и узнать, что такое удушье. А ведь без этого ничего нельзя постичь и никакие умозрительные построения, пусть самые благие, заменить этого не могут. Когда-то "Иван Денисович" взял нас, завел в зону и там оставил. Точно так и Вы заставляете не читать, а участвовать. Это я сам схожу с ума, и разжигаю керосинку, и чумею в тюремных очередях. Кстати, я тогда тоже стоял в них, только ничего не понимал и ничего, конечно, не помню, слишком мал был. И вот теперь вернулся взрослым.

Очень емкое, очень ясное письмо, всё и всех вижу наяву, даже старуху Кипарисову, хотя вряд ли на нее страничка наберется. Уж не говорю о точности письма, поразительная. И что еще меня поражает - это самообладание. В вещи, написанной тогда же и написанной не в стол, а в тайник, так естественно было бы сорваться на крик. А ритм удивительно четкий, и ни тени авторского присутствия, словно и написано под диктовку Софьи Петровны. И при всей ровности тона главка за главкой - как шаги жующего динозавра, всё ближе и ближе.

Напрашивается слово "подвиг", но знаю, что Вы подобную лексику терпеть не можете. Да и слова испоганены. Одни подвиги, куда ни плюнь; не украл, не написал доноса - уже нравственный подвиг.

Просто - спасибо! Как хорошо, что напечатали, даже не верится.

Вечно Ваш

А. Гелескул

Яндекс цитирования