ИС: Апрель, № 10
ДТ: 1998

ЧЕСТНОСТЬ, ТАЛАНТ, МУЖЕСТВО

Так характеризовал Лидию Чуковскую Владимир Корнилов в своем письме, адресованном секретариату правления Московской писательской организации. Письме-протесте против очередной карательной акции в устрашение строптивых - запланированного "обряда исключения" из СП СССР Лидии Корнеевны Чуковской.

"Лидия Чуковская - человек чуждый", - по-ленински наотмашь припечатала коллегу Мария Прилежаева. Союзные, российские, московские секретари, расправлявшиеся с непокладистыми писателями, сантиментами себя не обременяли. И без тени смущения продемонстрировали свой нравственный уровень, вернее, полную атрофию нравственности "экзекуцией на свежей могиле" Корнея Чуковского: бдительно и мстительно не ввели дочь в комиссию по наследию отца. Падать ниже попросту некуда.

И потому не к секретарскому рыцарству - откуда взяться такому старомодному пережитку? - взывал своим протестом Владимир Корнилов, когда гневно бросал адресатам письма: "И вы, мужчины, преследуете женщину, защищенную лишь одним личным бесстрашием. По-человечески ли это? По-мужски?". Не бисер метал поэт, а выходил к теме, которая занимала, волновала и Корнея Чуковского, размышлявшего в дневнике начала 60-х годов о том, как "сталинская полицейщина разбилась об Ахматову". Десятки тысяч опричников "напали на беззащитную женщину, а она оказалась сильнее. Она победила их всех" словом поэта, которое "сильнее всех полицейских насильников".

Человек волевого, твердого, возможно, даже жесткого характера, Лидия Чуковская не выставляла напоказ свою боль. Но ее неизбывная боль сама озвучивала слово, которое рвалось из глубин души. Как в стихотворении 1947 года: "Я не посмею называть любовью // Ту злую боль, что сердце мне сверлит. // Но буква "М", вся налитая кровью, // Не о метро, а о тебе твердит". Стоит напомнить молодым "девяностодесятникам", что на эту кровавую букву начиналось имя репрессированного, расстрелянного мужа Лидии Корнеевны - большого ученого, физика-теоретика Матвея Петровича Бронштейна.

Или в стихотворении, датированном победным 1945 годом: "Слово мир - а на душе тревога. // Слово радость - на душе ни звука. // Что же ты, побойся, сердце, Бога, // Разумеешь только слово: мука?". А еще раньше - в стихотворении предвоенного 1940-го: "Нам слово гибель, узкое и злое, // Привычней слов: письмо, береза, дом. // Оно свое, оно, как хлеб, родное: // Ведь запросто мы с гибелью живем".

Воистину "ветер - брат убитых голосов" пронизывает и эти, и множество других поэтических, прозаических, публицистических строк Лидии Чуковской. И яростное, подчас отчаянное, но всегда мужественное противостояние, сопротивление всесокрушающему ветру. Оно прочитывается даже в тех немногих книгах, которые вышли в советские годы.

"Декабристы исследователи Сибири" (1952) - о самореализации талантов, упорно выстоявших наперекор солдафонскому, скалозубовскому неуважению, глумлению...

"Былое и думы" Герцена" (1966) - о духовной раскрепощенности незаемно мыслящей, творческой личности, равно свободной в своих прозрениях и заблуждениях. К слову заметить: среди многих имен писателей и мыслителей имя Герцена у Лидии Чуковской появляется наиболее часто. Особо дорого и близко ей не однажды повторенное герценовское убеждение: "без вольной речи - нет вольного человека".

В защиту "вольной речи" писалась и книга "В лаборатории редактора" (1960), искореженная, обезображенная цензурой, что не раз вынуждало автора отсылать читателей не к первому, а к более полному, хотя тоже обструганному второму изданию.

Чуковская спустя годы утверждала в "Процессе исключения": "... писатель незаменим, он единствен".

Это неизменное убеждение в исключительности, уникальности писательских талантов, даже в брежневские времена с вынужденной демагогичностью объявленных национальным, общенародным достоянием, а на деле, по мере неуклонного загнивания развитого социализма, все чаще и больше нуждавшихся в том, чтобы их ограждали, уберегали не просто от идеологического диктата ЦК КПСС, но юридического беззакония, правового беспредела КГБ: предопределяло взаимоотношения Лидии Чуковской с Сахаровым и Солженицыным, диктовало поступки, действия, плечом к плечу с Ф.Вигдоровой предпринятые в защиту судимого и осужденного "тунеядца" Иосифа Бродского. Оно же водило пером в открытом письме "Михаилу Шолохову, автору "Тихого Дона", чья "позорная речь" на партийном съезде и впрямь не была, как прозорливо предрекла Л.Чуковская, "забыта историей" потому, что трибунным "призывом к военно-полевому суду в мирное время" писатель прилюдно порвал с вековыми гуманистическими и демократическими традициями заступничества русской литературы за своих творцов, теснимых и гонимых властью. "Литература уголовному суду не подсудна, - тщетно внушала она забронзовевшему "живому классику" в связи с взбудоражизшим цивилизованный мир "делом Синявского-Даниэля". - Идеям следует противопоставлять идеи, а не тюрьмы и лагеря". Это ли не внушительное проявление палачески подавляемого, но упорно пробивавшегося из-под тоталитарных глыб писательского братства? "Хотя и нет "Серапионовых братьев", оно "неистребимо". Не нами началось, не нами кончится"...

С ключевым в творчестве Лидии Чуковской мотивом незаменимости, единственности подлинного писателя полнозвучно сопряжен столь же сокровенный для нее мотив неослабной исторической памяти людей и поколений. В противовес насаждаемому беспамятству писалась повесть "Софья Петровна". Не решаясь - напрасно! - "судить, какова ее художественная ценность", писательница не сомневалась в "ценности правдивого свидетельства", созданного "здесь и тогда".

То же - повесть "Спуск на воду", по неостывшему следу драмы запечатлевшая директивное безумие "борьбы с безродными космополитами-антипатриотами". И необрывной нитью исторической преемственности связавшая сатанинский шабаш с трагедией 1937 года. Один из ее эпизодов, выхваченный авторской памятью, вмонтирован в повествование вставной главой "Без названия". Эпизод доподлинный, воочию увиденный в ту черную пору, когда, говоря ахматовскими словами, "И ненужным привеском болтался // Возле тюрем своих Ленинград", Правда, в главе многолюдная очередь выстраивается с ночи не у железных ворот Крестов, а у "высокой деловой двери Большого дома" на Литейном, но в прожитом и пережитом от этого ничто не меняется. "За чем стоите?" - любопытствуют поутру несведущие прохожие. "За горем стоим!" - отвечает очередь. Ее мрачное видение не рассеется и спустя годы. "Какую я очередь выстояла - // Припомнить и то тяжело, // Какой холодиной неистовою // Мне бедные руки свело", - воскликнет Лидия Чуковская в послевоенном стихотворении.

Как ни тяжело припоминать, но помнить надо. Ибо, как писала Лидия Чуковская на исходе 60-х, восставая против реанимации сталинизма, "отношением к сталинскому периоду нашей истории, вцепившемся когтями в наше настоящее, определяется сейчас человеческое достоинство писателя и плодотворность его работы".

Обосновывая эту мысль в "Записках об Анне Ахматовой", она высказывает неудовлетворенность не только хрущевским докладом на XX съезде, где общенародная "трагедия понята только как трагедия коммунистов, а беспартийных будто и не губили миллионами". Навлек на себя укоры и любимый ею Твардовский, чье "Неправоты. И правоты" (строка, впоследствии уточненная, измененная самим поэтом) повергает "в бешенство. Какая же правота у профессионального палача?".

Написано в "оттепельном" 1960 году, но отнюдь не всем внятно и в конце "постперестроечных" 90-х, когда самозваные идеологи современного национал-большевизма в упор не видят, не признают сталинских преступлений, не допускают даже причесанной под их собственную терминологию мысли, неуклюжее, косноязычное выражение которой - "массовые нарушения социалистической законности в результате последствий культа личности Сталина" - повергало Л.Чуковскую в недоумение. "И зачем так длинно, и так многословно, и такая тьма-тьмущая родительных падежей, когда существует короткое, ясное русское древнее слово: застенок?". В советские времена он "всегда был возле"...

Достойно ценя все созданное Лидией Чуковской за более чем полвека самоотверженного, благородного литературного труда, справедливо будет особо выделить "Записки об Анне Ахматовой" как главную книгу, фундаментальное основание и вместе с тем пик творчества. Не только потому, что без них ныне попросту невозможно представить современное "ахматоведение". На трехтомном - наконец-то изданы разом все три тома! - пространстве оно обильно черпает редкие биографические сведения о поэте, драматичном напряжении его духовной жизни. Глубинные факты, раскрывающие тайны творческой психологии, секреты мастерства, историю создания отдельных строк, стихотворений и циклов стихов, "Поэмы без героя". И аргументы, ниспровергающие некогда расхожий и сейчас не совсем изжитый миф о "почти полном" с 1925 по 1940 год ахматовском молчании.

Но примечательно, что при сохранении всего этого на протяжении повествования, от тома к тому, возрастает и сюжетообразующая роль повествователя, чьи "Записки..." становятся и его личностным дневниковым исповеданием, все более не стесненным самовыражением. Это крайне важно для расширения, обогащения наших читательских представлений как об истории русской литературы XX века, преломившейся в сознании очевидца и участника, так и о тех незыблемых нравственных устоях, моральных принципах, этических нормах литературного бытия, неукоснительное следование которым единственно споспешествует возвышению творческого авторитета, упрочению чести и достоинства писателя.

Всего один впечатляющий пример, непреходящий урок.

Лидия Чуковская не пошла на собрание, установочно отлучившее Бориса Пастернака от писательского Союза. И, вслушиваясь в "бесконечные разговоры о том, кто же, в конце концов, вел себя... гнуснее", отвечала куда как более определенно: "Не все ли равно? Мы. Я". Изобличаемый поэт "остался верен литературе. Мы ее предали".

"Мы расскажем, мы еще расскажем, // Мы возьмем и эту высоту, // Перед тем, как мы в могилу ляжем, // Обо всем, что совершилось тут", - истово клялась она за полтора десятка лет до рассказанного случая. Верная слову, сдержала клятву и "Записками об Анне Ахматовой", и всеми другими книгами, из которых сложилось ее как собственно творческое, так и - шире - духовное наследие.

Валентин Оскоцкий

Яндекс цитирования