ИС: Форум, № 17
ДТ: 1987

ПОЭЗИЯ ИЗ ПРАВДЫ

Послесловие к первому тому "Записок об Анне Ахматовой" Лидии Чуковской (книга Лидии Чуковской "Записки об Анне Ахматовой" на немецком языке выходит в издательстве "Narr", Тюбинген, ФРГ).

Это книга о поэте. О времени. Об авторе.

Лидия Корнеевна Чуковская родилась 24 марта 1907 года в Петербурге. Ее отец был одним из самых известных литературных критиков. Она росла в атмосфере искусства. Как-то она принялась перечислять поэтов, которые читали стихи у них в доме, - получилась едва ли не полная антология русской поэзии XX века: Блок, Мандельштам, Ходасевич, Кузьмин, Цветаева, Пастернак, Маяковский, Петровых...

Студенткой словесного отделения Государственных курсов при Институте Истории Искусств она была арестована, - ее приятельница в их доме перепечатывала оппозиционную листовку, - и сослана в Саратов. Отцу удалось вытащить ее из ссылки досрочно. Но тюрьма стала эпиграфом к ее судьбе, человеческой и литературной.

Вернувшись в Ленинград, она работала в редакции детской литературы. Возглавлял редакцию Самуил Яковлевич Маршак, поэт, переводчик, собиратель молодых талантов. Маршак учил так работать с каждым автором над его рукописью, чтобы сохранять личный стиль, особую манеру выражения. Этот опыт она освоила и передавала дальше.

Зимой 1939/40 г.г. Лидия Чуковская написала повесть "Софья Петровна". Повесть о простой женщине, слепо верящей в справедливость того общественного строя, который губил миллионы людей, в том числе и ее собственного сына.

Эта повесть - единственный в своем роде художественный документ, созданный тогда же, когда бушевал террор.

Рукопись чудом уцелела. Если бы ее нашли в те годы - неминуема была бы гибель Лидии Чуковской, тяжкие наказания для тех, кто хранил рукопись.

Повесть чуть не опубликовали в Москве в 1962 году, опубликовали в 1965 году в Париже под неверным названием "Опустелый дом" (так произвольно решили издатели). Поразительно, как история этой рукописи отражает историю времени.

Мы познакомились с Лидией Корнеевной в 1960 году. Как-то на переделкинской улице я спросила:

- Лидия Корнеевна, Вы любое стихотворение, только что написанное, меряете мерками тех великих, чьи голоса не умолкают в Вашей душе. Но с той маршаковской поры Вы постоянно возитесь и с рукописями, заведомо средними. Как это совмещается?

Она дотронулась до моего запястья.

- Прислушиваюсь: есть ли пульс? Если есть живые слова, если есть талантливые строки, значит можно и нужно помочь автору.

Больше четверти века книги Л. Чуковской, главным образом - исторические, историко-литературные (две книги о Герцене, "В лаборатории редактора" и другие) издавались. Она стремилась к тому, чтобы ее читали ее соотечественники. Но ей все труднее становилось смиряться с требованиями цензуры. А затем наступил момент, когда она сказала себе: "Больше никаких уступок. Больше я не могу и не хочу молчать о терроре". Друзья пытались отговорить ее от решений максималистских. Я тоже была среди них. "Вы написали замечательную статью. Неужели из-за одной-единственной фразы о тридцать седьмом годе надо лишать читателей этой работы?!" Но все уговоры были напрасны.

К ней все чаще обращались за помощью. Ее голос звучал все явственнее. Она разрывалась между долгом служить русскому слову, ежедневно работая за письменным столом, и другим долгом - необходимостью помочь человеку в беде. Это противоречие все нарастало.

- Лидия Корнеевна, Вы не можете срочно написать несколько слов в защиту арестованного?

- Вы можете срочно написать стихотворение?

Это она яростно. Она умеет быть яростной.

Однако бросала литературную работу и писала письма в защиту А. Солженицына и А. Сахарова, в защиту малоизвестных Раисы Палатник и Мустафы Джемилева. И письма ее становились литературой.

Писала, хотя слепота подступала, хотя мучила бессонница, хотя душило больное сердце.

Кары властей за недозволенную деятельность не замедлили последовать. В 1974 году ее исключили из Союза писателей, соответственно исключили из числа литераторов, публикующих свои книги. Но ее исключили еще и из биографии ее отца, из ее собственного детства: в книгах и статьях о Корнее Чуковском изымались не только многолетняя переписка дочери с отцом, не только ее воспоминания, но даже фотографии маленькой Лиды.

В одном из писем протеста против травли неугодных писателей Л. Чуковская спрашивала: "Что будут делать исключенные?" и отвечала: "Продолжать писать".

Она продолжает писать.

15 июля 1966 года Лидия Корнеевна прочитала нам первые страницы "Записок об Анне Ахматовой". Потрясение от новой работы не сравнить ни с чем прежним.

В 1976 году первый том "Записок" (1938-1941) был опубликован по-русски в Париже, за ним в 1980 году последовал второй (1952-62). Сейчас она работает над третьим (1963-1966).

Анна Ахматова была ее любимым поэтом с детства. Она знает наизусть ахматовские стихи. И сегодня я слышу ахматовские строфы голосом Лидии Корнеевны.

В том году, который в новейшей русской истории стал обозначением эпохи сталинского террора, - в тридцать седьмом - среди миллионов заключенных были сын Ахматовой, востоковед Лев Гумилев, и муж Чуковской, физик Матвей Бронштейн. Гумилев был много позже освобожден, Бронштейн был расстрелян в 1938.

Вместе с другими матерями, женами, сестрами и они обе, Анна Андреевна и Лидия Корнеевна, стояли в бесконечных тюремных очередях. Нередко Чуковская как младшая стояла вместо Ахматовой. Именно это время запечатлено в первом томе.

"Записки об Анне Ахматовой" обычно принимают за выдержки из старых дневников. Это верно, но это вовсе не просто сырые дневниковые записи.

Когда Лидия Чуковская начала работать над этой книгой, она, как и прежде, все проверяла строго, придирчиво, дотошно. Смотрела документы, книги, статьи, справлялась у друзей, специалистов, у знакомых. И нас нередко спрашивала то о книге (год издания, издательство, страница), то о собрании, где мы были: кто что говорил.

Ее книга - честное, точное, документальное свидетельство. Если сказано, что такого-то числа Ахматова целый день лежала, значит так оно и было. Не было сахара, - значит сахара и не было. Что в такой-то день Ахматова на клочке бумаги записала такие-то новые строки "Реквиема", - Чуковская прочитала и запомнила их наизусть, Ахматова сожгла бумагу над пепельницей, - значит так оно и было.

"Она не может ни любить, ни ссориться в стихах, не указав читателю с совершенной точностью момент происходящего на исторической карте", - это Чуковская об Ахматовой, но каждое слово относится и к ней самой.

В книге Чуковской проверено все, что проверяемо. И, все же...

Магнитофонов тогда не было, да и не стала бы Лидия Корнеевна ими пользоваться. Записной книжки в кармане, для тайных записей, тоже не было и быть не могло. Записи велись вечерами, или на следующий день, или даже через несколько дней после встречи, велись по внутренней необходимости. А необходимость внешняя вынуждала к краткости, почти к шифру. Автор говорит об этом в начале: "Записывать наши разговоры? Не значит ли это рисковать ее жизнью?" (и своей собственной - Р. О.)

Но дело не только в самоцензуре, продиктованной постоянной опасностью. Процесс этот универсальнее: попробуйте попросить нескольких человек, только что закончивших самый обыкновенный разговор, чтобы каждый из участников записал точно, что кто говорил. Вы получите несколько вариантов, несколько версий. Ведь зрение, слух, память субъективно избирательны. Да и отношение к тому, чьи слова записываются, неизбежно окрашивает и сами слова.

Значит и в записях Лидии Чуковской был некий "угол отклонения", без которого, впрочем, нет ни одной книги, и документальной тоже.

Ведь и стенограммы, выполненные лучшими стенографистками, не передают настроения говорящего. Буквально записанные слова, голые слова, - и свои тоже, - редко передают правду характера, правду душевного состояния. В этом смысле и точность самой совершенной записывающей техники оказывается мнимой.

Речь человека, - поэта тем более, - это, ведь, не только слова, но и жесты, и мимика, и тембр голоса, и глаза... Уловить, передать это дано искусству.

"Записки об Анне Ахматовой" при строжайше соблюденной документальной основе есть произведение искусства. Воспроизводя действительность прошедшего, вновь ее переживая, писательница преображала ее. Причем процесс преображения происходил дважды: в самый момент записи и в момент ее "расшифровки", длящийся с 1966 года по сегодняшний день. Вероятно, кое-что опускалось, кое-что вычеркивалось, кое-что усиливалось, прояснялось - иногда это могло быть лишь изменение знаков препинания. Из документа возникала художественная проза.

Чуковская пишет:

"Реальность было дневником не взять..." Взять - то есть передать буквально - наверно невозможно. Но в процессе творческого преобразования реальность представала многомернее, богаче, точнее, чем в самом точном документе.

"Литературные разговоры... незаконно вылезли на первый план ...Имена великих деятелей застенка я старательно опускала..." Это так. Но тем не менее тюрьма нависает буквально над каждой страницей, и над литературными разговорами тоже. Тюрьма не просто присутствует, - она говорит, кричит, стонет, вызывая у читателя ужас, боль, сострадание...

Чуковская - восхищенная, понимающая, обожающая читательница Ахматовой. Товарка по судьбе в самые страшные годы. Хранительница поэтического слова. Сколько строк, забытых Ахматовой, вытащила, выдразнила из своей памяти Чуковская, и теперь они стали нашим общим достоянием.

"Я пыталась загнать себя под строку", - сказала как-то Лидия Корнеевна. Пыталась остаться едва ли не анонимным хронистом, но это ей, к счастью, не удалось. Рядом со словами, мыслями, чувствами Ахматовой возникают мысли и чувства Чуковской. Ее настроение в ту, описываемую, минуту, ее боль, часто - ее отчаяние.

"Обожающая читательница". Но отношения двух женщин были отнюдь не безоблачными. Некоторые расхождения запечатлены и в книге. В "Записках" создан пластичный портрет Анны Ахматовой - великого поэта, великой женщины, мудрой и боязливой (как она боится переходить улицу), пронзительно умной, образованной, веселой, кокетливой, светской, способной обидеть, заброшенной, неприспособленной к трудному быту и лишенной постоянной помощи. Ахматова в величии и в нищете.

Лидия Чуковская, воспринимая личность и судьбу Анны Ахматовой, радовалась и горевала, спрашивала и недоумевала. Благодаря этому в книге проступают и черты автопортрета. Он предстает в развитии, неотделим от ахматовского, придает ему многомерность. Это книга страдающего человека о страдании другого. Книга стона о нашем недавнем прошлом. Но и страдания героини, и страдания автора просветлены поэзией.

"Хотелось бы мне когда-нибудь понять, догадаться, чем преображена фраза... что превращает ее из прозаического упрека в торжественную жалобу, в какую-то музыку стона?..."

Вот и я, перечитывая - в который уж раз? - "Записки об Анне Ахматовой", пытаюсь догадаться - чем преображена фраза, как именно эта книга "дорастает до прозы".

Историки могут узнать из этой книги, в каких квартирах жили в ту пору ленинградцы, что ели, как ездили на работу, как собирали теплые вещи для ссыльных, как влюблялись, ревновали, изменяли, ссорились.

Историки литературы могут узнать из этой книги, как создавался ахматовский "Реквием", строфа за строфой, слово за словом, - как Ахматова читала и как восприняла рукопись Чуковской "Софья Петровна", что Ахматова думала о Пушкине и о Толстом, о Чехове и о современниках-литераторах.

Читатели могут открыть в этой книге две поразительных женских судьбы. Ни Ахматова, ни Чуковская нисколько не заботились о женской эмансипации. Каждая с трудом, с муками, по-своему стремилась к тому, чтобы остаться верной себе, своему пониманию внутренней свободы, сохраняла душу.

За годы с тех пор, как Лидия Чуковская начала работать над этой книгой, многое изменилось в мире, у нас на родине, в ее судьбе. Но она сама не изменилась. Подруга назвала ее водомером: уровень воды в реке то подымается, то опускается. Так и в нашей истории: редкие оттепели, долгие заморозки, а водомер там же - напоминание и предупреждение. Стремление Лидии Чуковской к абсолютной правде в главном и в деталях было часто неудобным - и не только для врагов, но и для друзей. Но именно из ее правды растет ее поэзия.

октябрь-ноябрь 1986

Раиса Орлова

Яндекс цитирования