ИС: Время новостей N°50
ДТ: 23 марта 2007

Органическое явление

К 100-летию Лидии Чуковской


В январе 1954 года Лидия Чуковская получила в подарок том "Фауста" Гете с инскриптом переводчика: "Дорогая Лидия Корнеевна! Любовь, уважение и благодарность моя Вам, писательнице, представительнице декабристов и Герцена в нашем веке и дочери Корнея Ивановича, неизмеримы. Желаю Вам здоровья и счастья. Б. Пастернак". Пастернак не читал уже написанную "Софью Петровну", страшную повесть о 1937 годе, и еще только писавшуюся - не менее пронзительную - повесть "Спуск под воду". Первое из рвущих немоту открытых писем Чуковской - "Михаилу Шолохову, автору "Тихого Дона" - появится только через двенадцать лет. Великий поэт вещим взором увидел суть и судьбу Лидии Чуковской и нашел для них единственно точные слова. Ему хватило того "малого" (на самом деле - большого!), что было на поверхности, например, прочитанной в 1947 году статьи. Тогда он говорил Чуковской: "Вы написали о Герцене по-герценовски, это та же стихия, что он сам. Вы не теряете зрительности в изложении отвлеченной мысли". А на сетования собеседницы о том, что статью не желают печатать, ответил с истинной страстью: "Как вам не стыдно пользоваться такой меркой. А самого Герцена, вы думаете, сейчас напечатали бы хоть одну строку, будь он жив? Я не о мыслях говорю, а о поэзии. Ведь и он, и вы - инородное тело, органическое явление природы (значит, поэзии) среди неорганического, но организованного мира. Организованный мир вечно уничтожает органический. Организованный мир нюхом чует противоположность себе (чем бы она ни прикрывалась) и норовит все органическое уничтожить".

"Организованный мир" стремился уничтожить (или сломать, заставить отказаться от себя) Чуковскую не раз: в юности ее отправили в ссылку, накануне большого террора тягали в ленинградский Большой дом, разгром "маршаковской" редакции и арест мужа (физика Матвея Петровича Бронштейна, вскоре убитого чекистами; его судьба стала неизбывной болью Чуковской, о ней писалась ее последняя проза - "Прочерк") практически лишили Лидию Корнеевну шанса на жизнь (спасение видится чудом), ответом на открытые письма, обличавшие свирепую советскую неправду, поддержку Солженицына и Сахарова, думаю, и попытку опубликовать "Софью Петровну" стали "процесс исключения" (так называется книга Чуковской о том, как ее предавали, изгоняя из своего союза, братья-писатели) и многолетняя извращенно пакостливая гэбэшная травля. Она оставалась собой - "представительницей декабристов и Герцена".

Пастернак ведь говорил не о "гражданской позиции", а об "органическом явлении природы", равной поэзии и неотделимой от нее. О той естественности, которая безоговорочно подразумевает милосердие и нравственную твердость, верность свободе и уважение к личности, любовь к мирозданию и восхищение творящим человеком.

Все, что делала Лидия Корнеевна, росло из этого корня. "Можешь не писать - не пиши", - завещал нам Лев Толстой. Я не писать не могла. Повесилась бы, если бы вольно или невольно не закрепила на бумаге пережитое. Покончила бы с собой, как кончают с собой предатели", - так Чуковская в "Прочерке" объясняет, почему зимой 1939-1940 годов была написана "Софья Петровна". Попадись рукопись в лапы чекистов, автора бы точно убили, и Чуковская это прекрасно понимала. "Надеялась ли я <...> что мои соотечественники когда-нибудь прочтут и поймут? Ни на что я не надеялась. Никого я не собиралась вразумлять и спасать. Я спасала себя. Как всегда, как всю мою жизнь, спасалась литературой, искусством. Но на этот раз не чужим (кстати, в эту же пору Чуковская начала записывать свои разговоры с Ахматовой и заучивать ее новые - тайные - стихи; дело не менее самоубийственное; это к вопросу о единстве "своего" и "чужого". - А.Н.). Удалось ли мне создать художественное произведение? Может быть - нет. Но повесть "Софья Петровна" была единственным способом снять со своего горла удавку". Как и "Спуск под воду". Когда в перестройку повести эти были наконец обнародованы в России, постоянно доводилось слышать что-то вроде: Да, сила духа, мужество... И умно... Но ведь средне написано... Как тогда ненавидел я эти "эстетические" разглагольствования, так и сейчас ненавижу. Люди, конечно, разные, и вкус у всякого свой, но как же одномерно надо мыслить об искусстве, чтобы спутать кристально чистую (ни единого лишнего слова), сверхконцентрированную, поэтически точную и объемную прозу Чуковской (это относится и к книге воспоминаний об отце "Памяти детства", и к "Прочерку", и к мемуарным очеркам, и к "сопроводительно-справочной" части "Записок об Анне Ахматовой") с "обличительной" публицистикой!

Открытые письма Чуковской продолжали не только "Софью Петровну" и "Спуск под воду", но и, сколь бы странным это кому-то ни показалась, ее редакторско-просветительскую работу. В "Прочерке" Чуковская воспроизводит случившийся в конце пятидесятых разговор с Тамарой Григорьевной Габбе - поиск причины того энтузиазма, который владел в тридцатых собеседницами (и тогда довольно много уже понимавшими). "Мы были подкуплены самым крупным подкупом, который существует в мире, - отвечала Тамара, - свыше десяти лет нам хоть и со стеснениями, с ограничениями, а все-таки позволяли трудиться осмысленно, делать так и то, что мы полагали необходимым. Сократи нам зарплату вдвое, мы работали бы с не меньшим усердием. Индустриализация там или коллективизация, а грамоте и любви к литературе подрастающее поколение учить надо. Отстаивать культуру языка, культуру издания, художество, прививать вкус - надо. Вспомните, скольким прозаикам и поэтам - настоящим писателям, а не халтурщикам! - отворили мы двери в литературу и помогли утвердиться в ней!.." Кто умный, пусть объяснит, чего тут больше - народолюбия, благородной "привычки к труду" или влюбленной верности поэзии.

Но лучше обойтись без подобных "аналитических" опытов, признав очевидное - единство того духовного строя, о котором словами Габбе говорит Чуковская. И совсем не случайно осознание своего долга перед народом нынешнее "культурное сообщество" утрачивало на протяжении последних, пожалуй, тридцати лет вместе с "блудом труда" и коленопреклоненным отношением к искусству и художнику. (Либо подменило эти чувства их полупародийными аналогами. Потому и "гражданствование" наше приросло специфическими чертами.)

Но это уже совсем не про Лидию Корнеевну, которая до конца оставалась "представительницей декабристов и Герцена", дочерью своего отца (перечитайте или прочтите "Памяти детства", благо переиздана эта книга "Временем"!), "органическим явлением" в "организованном мире".

Андрей Немзер

Яндекс цитирования