ИС: "Московские новости" № 91
ДТ: 08 августа 2011

Дар дружества

Издана переписка Лидии Чуковской и Алексея Пантелеева


Лидия Корнеевна Чуковская (1907-1996) и Алексей Иванович Пантелеев (1908-1987) дружили всю жизнь. После войны Чуковской пришлось жить в столице, Пантелеев оставался в родном для обоих городе на Неве, но общение их оставалось крайне интенсивным. Изрядная часть их писем ныне представлена объемным (40 листов!) томом (М., НЛО; составление и комментарии Е.Ц. Чуковской).

Открывается книга запиской на бланке Госиздата с трогательным обращением "Глубокоуважаемый Леня". (На дворе 1929 год. Редактор - Чуковская вела первую книгу Пантелеева, "Часы" - просит автора выступить на детском утреннике.) В письме, что стало последним (16 июня 1987-го), тяжелобольной Пантелеев радуется недавнему триумфу своей корреспондентки - после долгих лет травли Лидия Корнеевна впервые вышла на публику, выступление на Пастернаковских чтениях в Литературном институте встречено овацией. (Кто был на тех - по-весеннему радостных, полнящихся надеждой, счастливых - чтениях, едва ли их забудет.) Получив письмо, Л.К. делает запись: "Как страшно изменился почерк… Алексей Иванович… Алексей Иванович. Он, наверное, сейчас весь в молитве о Маше (тяжелобольной дочери. - А.Н.). Почерк, почерк и мужественность, а под спудом - прощание". И две недели спустя: "Умер Алексей Иванович <…> Самая страшная строка из его последнего письма ко мне: "Не успел окончить работу в срок".

Тревога о том, что очередная - всегда жизненно важная! - работа не будет доведена до конца (или будет исполнена не так, как должно), - один из лейтмотивов переписки. Казалось бы, погруженность в свое дело не предполагает тяги к общению. А Чуковская и Пантелеев не могли обойтись друг без друга. Оба знали, что дело их - одно. И это касалось не только пишущихся (или перерабатываемых) книг, требующих умной оценки читателя особой складки. Необходимой была постоянная "сверка часов" - обсуждение политических реалий, литературных новинок, общих знакомых, житейских обстоятельств. В письмах немало горьких признаний, но это не жалобы. Есть то, что можно было бы назвать "просьбами", "советами", "недоумениями", но эти определения худо деформируют суть естественного и свободного диалога.

Дар дружества так же редок, как все истинные дары. Что дружба? Легкий пыл похмелья,/ Обиды вольный разговор,/ Обмен тщеславия, безделья/ Иль покровительства позор. Не кто-нибудь это признание выдал, а Пушкин. Да, в недобрый час. Да, вся жизнь его о другом свидетельствует. Но и капризом жуткое четверостишье счесть нельзя. Увы, есть здесь "частичная правда" (обидная и страшная), возвыситься над которой способны немногие. Чуковской и Пантелееву это было дано, хотя размолвки (и даже разрывы) с иными друзьями и их не миновали. Таких сюжетов в эпистолярии немало, и всякая утрата (или ее угроза) переживается со жгучей нескрываемой болью.

Верность друг другу, способность друг друга слышать, чувство глубинного единства они сохранили. Объяснение тому в письме Л.К. от 12 декабря 1966 года: "У меня нет потребности общаться с "чужими" и очень большая - с теми немногими людьми, которые мне "свои". И я могу ответить не сразу, и я вижу (сейчас) друзей реже, чем хотела бы <…> Душевная же потребность в обмене чувств и мыслей у меня точно такая, как 30 лет назад, даже, может быть, больше". Судя по переписке, у Пантелеева был сходный внутренний строй. И кажется, что эта потребность-способность дружить крепила души очень во многом несхожих писателей, давала им силы оставаться равными себе и делать свое - и общее - чистое и честное дело.

Переписка Чуковской и Пантелеева - важный источник по истории "подсоветской" русской литературы (и общественной жизни). Читать ее и интересно, и мучительно - как все такого рода источники. Далеко не каждый из которых, однако, напоминает о высоком назначении человека (не только литератора!) и одаривает странной надеждой на лучшее.

Андрей Немзер

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ