N.B. Статья была опубликована в Пярну на эстонском языке, иной информации о выходных данных - нет.

ВНАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО

Свобода есть поздний и тонкий цветок культуры
Г.П. Федотов

У Лидии Чуковской одна вслед за другой вышли книги - повести и "Памяти детства"- и не где-нибудь, а в московском издательстве. Не было ни гроша, да вдруг алтын. Долгие годы не только литературная работа, самое имя писательницы было под запретом и вычеркивалось даже из публикаций, посвященных отцу - маститому литературоведу, переводчику, критику, популярнейшему детскому писателю. Как будто у Корнея Чуковского и дочери такой не было или не должно было быть. То была месть власть предержащих за исключительно цельную и последовательную гражданскую позицию, за невозможность покривить душой и промолчать там, где молчали или шли на компромисс столь многие. Чуковской по праву принадлежит место в нетесном ряду героев нашего безгеройного времени.

Давно ищу случая публично восхититься этой женщиной. Прежде, чем о книгах, хочу сказать несколько слов о ней самой, впрочем, между тем, что она пишет и как поступает в жизни, нет никакого разрыва.

Когда в 1974 году Чуковскую исключали из Союза писателей за то, что "на протяжении ряда лет грубо нарушала основные положения устава.., занималась фабрикацией и пересылкой за рубеж клеветнических статей и других материалов", а на самом деле - за набатную, страстную, герценовского толка публицистику, нимало не считавшуюся с официальной идеологической погодой и обреченную на хождение по путям сам- и там- издатов, - правила игры предусматривали отречение от сказанной вслух правды. Чуковская не только не покаялась, а произнесла далекую от покорства и смирения речь. Там были и такие слова: "С легкостью могу предсказать вам, что в столице нашей общей родины Москве неизбежны: площадь имени Александра Солженицына и проспект имени академика Сахарова".

Защита двух титанов нашей свободной мысли от преследования государственной машиной вменялась в особую вину. Когда она говорила, рассыпались и упали на пол листки с заранее приготовленным текстом. И никто не наклонился, не кинулся на помощь уже и тогда пожилой, больной, с ужасным зрением женщине (о, времена, о, нравы!). Символичная, сцена запечатлелась в памяти. Так и видится этот образ одинокого, несгибаемого мужества, вопреки физической немощи, невзирая на отлучение от читателя, несмотря на грубую, а порой и подлую травлю. Осада была в самом разгаре, когда Чуковскую однажды спросили об ее отношении к возможности покинуть страну. Многие тогда уезжали за рубеж, кто по своей, а кто и по чужой воле. "Меня отсюда можно вынести только вперед ногами", - был ответ.

Что в России надо жить долго, чтобы до чего-то дожить, - эту известную мысль Лидия Чуковская еще раз подтвердила своей писательской и человеческой судьбой. Отечественному читателю возвращаются книги, у него отнятые, по слову Чуковской, "необходимые как хлеб" но на самом деле своей пронзительной правдой они нужнее, чем хлеб. К такого рода литературе относятся и ее собственные повести - "Софья Петровна" и "Спуск под воду". О чем они? О том, как террор 1937 года врывается в дом простого, рядового человека, ничем не провинившегося перед государством и ничем не защищенного от него. У машинистки Софьи Петровны арестован сын, и ее жизнь останавливается, замирает в постижении непостижимого. Чуковская оставляет свою героиню у порога прозрения, не авторской подсказкой, а всей художественной тканью убеждая: оно наступит. Столь распространенное сегодня оправдание "мы не знали, мы не понимали" если не отвергнуто, то снято: кто хотел, тот обретал - да, трудное, да, мучительное, но - истинное понимание того, что же происходило в стране под флагом борьбы с внутренними врагами. Для другой женщины - литератора, рафинированной интеллигентки - центрального лица повести "Спуск под воду" не стоит проблема: как свести концы с концами. Как выжить под гнетом, понимая все? 1937 год отобрал у нее мужа. Нечем дышать, но и этого мало: надвигается очередная зловещая кампания - разгром культуры в пору космополитического шабаша.

Обращенные к мрачным, трагическим периодам нашей истории, повести Чуковской и написаны тогда же, рядом со временем их действий. Никакой крепости задним умом, смертельный риск вместо разрешенной ныне безопасной смелости: ясно, что грозило автору подобных сочинений. Приключения рукописи "Софьи Петровны" - как она пряталась, хранилась и чудом уцелела - могли бы составить отдельный сюжет из антилакейского писательского быта. Личное положение Чуковской было аховое: в 1938 году арестовали и расстреляли ее мужа, выдающегося ученого-физика Матвея Бронштейна. Что же давало ей силы исполнять свой профессиональный долг в его первоначальном, нравственном назначении?

Ответ на этот вопрос во многом проясняется при чтении "Памяти детства". Книга, посвященная отцу, Корнею Чуковскому, рассказывает о начале жизни в высокой и строгой атмосфере культуры. Именно в те, ранние годы был заложен фундамент незыблемых понятий, об утрате которых столь скорбим мы сегодня. Чуковская не отступала от них никогда. И ответственность за сказанное слово пронесла через всю жизнь. Ее отважный и естественный пример - живое продолжение традиции классической русской литературы. Скоро мы увидим опубликованным (на страницах журнала "Нева") плод многолетнего труда Чуковской - записки об Ахматовой. Вот как она сама говорит о том, как эта работа начиналась:

"Помню, … я однажды сказала ему (отцу - Г.М.), что часто встречаюсь теперь с Анной Ахматовой, когда-то сам же он мельком меня с ней познакомил. В ответ он спросил требовательно встревоженным голосом:

- Я надеюсь, ты понимаешь, что следует записывать каждое ее слово?

Я понимала. И этим пониманием обязана я ему, его отношению к поэзии и культуре, его чувству преемственности, "Чукоккале", тому утру, когда я увидела, с какой осторожностью прикасается он к подлинным рукописям Некрасова".

Галина Медведева

Яндекс цитирования