ИС: Литературное обозрение, 1989, 11

Чтобы найти братьев

Размышления о повестях Лидии Чуковской "Софья Петровна" и "Спуск под воду"


В маленькую книжку Лидии Чуковской, выпущенную издательством "Советский писатель", вошли всего две повести, но каждая из них воистину "томов премногих тяжелей". Значение их нельзя переоценить уже потому, что на сегодня это единственные известные нам прозаические произведения, посвященные трагическому времени 30-50-х годов и написанные тогда же. О гражданском подвиге писателя, не убоявшегося тогда рассказать о своей эпохе, уже говорилось в печати (А. Латынина, М. Кораллов). Пора сказать о другом - о художественном значении произведений Л. Чуковской.

Несомненно, повести эти - бесценный документ эпохи. Но это отнюдь не публицистическая проза и не та проза, которая хочет в своем лаконизме казаться документом. Лаконизм этих произведений - это лаконизм чеховской психологической школы, когда многое остается в подтексте, читается между строк. Поражаешься, как удается автору в маленькой повести "Софья Петровна" (1939-1940) показать почти незаметную в своем движении, но ошеломляющую по результату эволюцию героини.

Бодрая, подтянутая, педантичная, она в начале наивно переоценивает свою значительность: "Распределять работу, подсчитывать страницы и строчки, скалывать листы - все это нравилось Софье Петровне... Она стала завивать свои рано поседевшие волосы и во время мытья добавляла в воду немного синьки, чтобы они не желтели. В черном простом халатике - но зато в воротничке из старых настоящих кружев, с остро очиненным карандашом в верхнем кармане, она чувствовала себя деловитой, солидной и в то же время изящной. Машинистки побаивались ее и за глаза называли "классной дамой".

Пройдет только полгода, и уже ничто не напомнит нам прежнюю Софью Петровну. "...Она не встала с постели. Ей больше незачем было вставать. Не хотелось одеваться, натягивать чулки, спускать ноги с кровати. Беспорядок в комнате, пыль не раздражали ее... Изредка она откидывала одеяло и простыню и смотрела на свои ноги: огромные, отекшие, как водой налитые".

Софья Петровна в начале повести и в конце - это два человека, которые не узнали бы друг друга, окажись они рядом, лицом к лицу. Через год после ареста сына: "Из зеркала смотрела на нее сморщенная старуха с зелено-серыми седыми волосами". В описании этих изменений - жестокий авторский приговор силе зла, калечившей людей в те годы. Эта страшная эволюция противоестественна, как противоестествен порядок вещей, который обрекал людей на подобные перевоплощения.

Пафос разоблачения государственного преступления против человека достигает особого накала в финале повести: "Софья Петровна бросила огонь на пол и растоптала ногой". Фраза неожиданна, многозначна и очень точна. Софья Петровна подожгла и бросила на пол письмо - то самое письмо сына из заключения, которое она ждала ежедневно, круглосуточно год и два месяца неостывающим ожиданием, живя только ради этого ожидания. Но растоптала она не просто подожженное письмо - она растоптала именно огонь - огонь собственной души, огонь жизни, огонь надежды. Софья Петровна бесконечно верила в силу разума и логики, в справедливость происходившего вокруг. Но угасает вера, мертвеет и гаснет душа - как растоптанный огонь.

Поразительно, как в деталях совпадает изображение перемен, произошедших с героиней повести, с описанием такой же эволюции в другом произведении, созданном приблизительно в те же годы, - в ахматовском цикле "Реквием":

Узнала я, как опадают лица,
Как из-под век выглядывает страх,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках,
Как локоны из пепельных и черных!
Серебряными делаются вдруг,
Улыбка вянет на губах покорных,
И в сухоньком смешке дрожит испуг.

Или еще:

Эта женщина больна,
Эта женщина одна,
Муж в могиле, сын в тюрьме...

Как будто о Софье Петровне написано это.

Параллели между "Софьей Петровной" и "Реквиемом" можно длить бесконечно - так много общего в повести и стихотворном цикле: и место действия - Ленинград, и описание бессонных одиноких беспросветных ночей, и страшное изображение бесчисленных очередей "куда-то в никуда" - изображение иезуитски организованных мучений тысяч женщин и детей, заполняющих собой коридоры и лестницы по-кафкиански абсурдных учреждений. Общность эта, свидетельствующая о схожести пережитого поэтом и прозаиком, подчеркивает страшную типичность, множественность подобных судеб. Сопоставимы даже сроки - семнадцать месяцев, проведенных Ахматовой и ее лирической героиней в тюремных очередях, и тринадцать с половиной месяцев, в течение которых протекает в этих изнурительных очередях-пытках жизнь Софьи Петровны.

С полным правом писательница, создавшая "Софью Петровну", могла бы сказать о себе словами Анны Ахматовой: "Я была тогда с моим народом, / Там, где мой народ, к несчастью, был".

Общий побудительный импульс обоих произведений - чувство долга перед теми, кто страдал рядом: "Хотелось бы всех поименно назвать", "О них вспоминаю всегда и везде". Но и "Реквием", и "Софья Петровна" могли быть созданы лишь художниками, ощущавшими свою ответственность не только перед прошлым и настоящим, но и перед будущим, художниками, вдохновленными мечтой о будущем читателе - "неведомом друге" поэта, как называла его Ахматова, "понимальщике", "брате", по определениям Чуковской в повести "Спуск под воду".

Сближает произведения и сходство героинь - и стихотворный цикл, и повесть воспроизводят судьбу матери. Психология матери воссоздается в повести с удивительной точностью. Эта точность в том, как, провожая сына на Урал, Софья Петровна "за пять минут до отхода поезда... вспомнила, что она ничего, ничего не сказала мальчикам ни о ворах в дороге, ни о прачке", и в том, что "уходя в очередь", она настолько верила в скорое возвращение сына из заключения, что всякий раз оставляла для него горячий суп. А как жизненна такая, например, деталь: Софья Петровна долго, неотрывно смотрит на стенку открытого почтового ящика, будто ожидая, "что взгляд ее вызовет из этой стенки письмо". Это специфическое свойство женской души - вопреки очевидному, упрямо верить в то, во что хочется верить.

Женская психология тонко передана Л. Чуковской. События повести изображены с точки зрения Софьи Петровны, как бы изнутри нее. Но рядом с этим наивным взглядом постоянно присутствует другой взгляд, другая точка зрения - авторская. Эта точка зрения нигде не высказывается впрямую. В повести очень многое недосказано. Свойство настоящей литературы - недосказанность - становится здесь принципом изображения.

Авторская точка зрения выявляется с помощью интонации и композиционной системы. За счет этого связь фактов, которые так и не соединяются в сознании Софьи Петровны, делается очевидной для читателя. Софья Петровна так и не догадывается, скажем, что любимой девушкой ее сына была Наташа, та самая славная и невзрачная Наташа Фроленко, с которой она ежедневно общалась на службе и проводила долгие вечера в своей комнате, та самая Наташа которую выгнали с работы за "грубый антисоветский выпад" - опечатку "Крысная Армия" и в защиту которой Софья, Петровна, не думая о последствиях, выступила на собрании - не смогла не выступить.

То, что Софья Петровна, аккуратная в работе до последней буковки, всем существом не выносившая опечатки машинисток, оправдывает роковую опечатку Наташи,- проявление характерного для повести приема "перевернутой ситуации". Еще один пример этого приема: в начале повести Софья Петровна на стук в деревянное окошечко открывает его и принимает бумаги, но проходит время, и Софья Петровна оказывается "по другую сторону" окошечка - дни и ночи она простаивает в очереди к деревянному окошку, которое захлопывается перед нею раньше, чем она успевает произнести вопрос о сыне. Прием "перевернутой ситуации" служит способом выражения авторского осуждения действительности - это она, действительность, "переворачивает" людей, логику их жизни.

Фактура повести - строгое, концентрированное письмо, точность деталей, увод мотивировки поведения внутрь поступка (так, действия Наташи свидетельствуют о ее любви к Коле, а непосредственно об этом в повести не сказано ни слова). Монтаж точек зрения занимает очень важное место во внутреннем мире повести - это единственный способ выражения авторской позиции. По-иному строится повесть "Спуск под воду" (1949-1957). Героиня здесь перенимает авторский голос, становясь лирической героиней, поскольку повествование ведется от первого лица. "Спуск под воду" - социально-психологическая повесть, полностью построенная на специфическом восприятии мира женщиной. Это - женская проза в том серьезном значении, в каком мы говорим о женской поэзии Ахматовой и Цветаевой.

Однако, несмотря на лиризм повести, монтаж точек зрения героя и автора присутствует и здесь, хотя и прячется в якобы бесхитростном дневниковом повествовании. Многое вытекает не только из лирической исповеди, но и из соотношения деталей и фактов. Так, в двоящемся облике Билибина закономерная победа ложного, слабого человека над истинным предсказывается множеством деталей, которые героиня, охваченная чувством, не хочет запоминать и сопоставлять.

Если в "Софье Петровне" перед нами сам ад - тридцать седьмой год: аресты, аресты, самоубийства, неизвестность, страх, отчаяние, то в "Спуске под воду", на первый взгляд, все очень спокойно и даже весело. Героиня, Нина Сергеевна, приезжает в подмосковный Дом писателей. Отдых, часы творчества в уютной комнате, лечебные ванны, ухаживания мужчин, ожидание свиданий, прогулки при луне - чем не приятная жизнь в "райской обители", чем не светская литература!

Позади 30-е годы, позади война... Но тут-то и камень преткновения: нет ни для писательницы, ни для ее героини никакого "позади" - все сейчас, все живет внутри, тяжким грузом осело в душе, острыми иглами впилось в сердце и колет. Это как перенесенный инфаркт - вроде и прошла беда, ан нет - рядом. Инфарктом откликнулось лагерное время в сердце Билибина.... А Нину Сергеевну не покидает по ночам один и тот же мучительный сон: мужа Алешу, погибшего в тридцать седьмом, толкают палками к "тяжелой черной воде" - так рисуется воображению его смерть.

Тогда, в 30-е, Нина Сергеевна случайно спаслась от ареста. Но теперь-то, кажется, ей ничего не угрожает. И какое блаженство дано ей в Доме писателей - "спуск под воду", "погружения", как она это называет,- отрешение от суеты, погружение в творчество, в себя. "Какое это наслаждение - горячая ванна после студеного воздуха... запах хвои, охватывающей тело вместе с упругой водой! Если бы еще тишина - наслаждение было бы полным". Это вроде бы уже о другом. Но нет, и это - все о том же "спуске под воду". Постоянно, отовсюду грозит грубое нашествие того, что ранит и разрушает душевную тишину. А разрушает покой и ранит душу слишком многое. Мешают "спускам" шум, разговоры "чужих", опасение, что "каким-нибудь звуком или словом... тебя насильно выволокут на поверхность". Еще больше мешает шум в "канале информации" - "конвейер патентованной лжи" движется с полной скоростью, отдыхающие ежедневно по радио и из газет могут узнавать новости о "вредоносной деятельности космополитов". Тут же рядом, в этом же доме, за одним столом с Ниной Сергеевной помещаются люди из разряда изготовителей патентованной лжи (критик Клоков) и из разряда их трусливых приспешников (журналист Сергей Дмитриевич). А вот и вести о "повторниках" - повторно арестованных - приходят в "райскую обитель". А вот и... Да не только вести. Щелкнула в ночном мраке дверца машины - и исчез поэт Векслер.

Но иногда случаются счастливые мгновения - спуск осуществляется. Однако куда, о боже, куда ведет этот спуск? Все в тот же круг Дантова Ада! Что там, под водой? А там, как в дьявольском кругу, все тот же тридцать седьмой. Там, в "подводном погружении", Нина Сергеевна остается один на один с плотной массой воспоминаний, там Алеша, гибнущий на допросе, там те же - о ужас! - те же сотни и тысячи несчастных женщин и детей, которых мы уже видели в тюремных очередях в "Софье Петровне", уже видели,- но кошмар не исчезает, он выкристаллизовывается в жуткую новеллу "Без названия" (нет названия этому кошмару). И вот появляется одна из тех, кого Л. Чуковской хотелось бы "поименно назвать",- молодая мать, потерявшая навсегда своего ребенка, четырехмесячную дочь, в очереди в министерство, в "Большой Дом". "Страшно было думать, что к этому личику прикоснется мороз". Но это случилось. Мороз здесь - метафора социального зла, именно он губит младенца.

Так вот что это за погружения - к ним, жертвам тридцатых, в черную воду, где праведники истязаются вместо грешных! И в столь важных для нее разговорах с Билибиным Нина Сергеевна спускается туда же - по тем же скользким, опасным для жизни ступеням - туда же, в царство мертвых.

Необъятый, беззвучный,
Нескончаемый год.
Он всю жизнь, безотлучный,
В нашей жизни живет.

Так позже напишет о тридцать седьмом автор "Софьи Петровны" и "Спуска под воду".

Образ героини повести, Нины Сергеевны, представляет вниманию читателя личность сильную, цельную, со своей особой нервной организацией, с определенным взглядом на все в мире.

Есть в повести слово "водораздел". Этот водораздел постоянно проводит Нина Сергеевна между правдой и ложью, искренностью и фальшью, бесстрашием и трусостью, интеллигентностью и бездуховностью. Там, где правда,- там поэзия, природа, любовь. Вне этой связи с правдой не существует для героини ничего. Неминуемо должно погибнуть чувство, не выдержавшее проверки правдой. Невозможно прикоснуться к чистому листу бумаги, если сознание оскорблено впечатлением несправедливости, произошедшей с кем-то. Если хоть нота фальши, хоть намек на потеснение правды вторгается в эту бескомпромиссную, кристально чистую душу - с газетных ли страниц или из реплик окружающих,- она испытывает глубокое страдание. Даже воспоминание о фальши ранит ее.

В этой уязвимости - сила Нины Сергеевны. Только такие души могли пережить весь ужас умопомрачительной лжи, выпавшей на долю народа, пережить, отторгая ложь, ее чужеродную ткань, сохраняя незамутненной свою чистоту, неприкосновенным - свой нравственный потенциал. Женщина-интеллигент, предстающая перед нами на страницах, казалось бы, скромного лирического дневника, оказывается воплощением лучших качеств народа, его подлинным положительным героем.

Мерило правды, искренности, чистоты для Нины Сергеевны - природа. Мера чистоты природы так велика, что она способна защитить душу от зла, грубости, клеветы. "Сквозь чистое стекло я поглядела на маленькую елку, на сверкающую отлогую скатерть снегов - словно перекрестилась, прося защиты и помощи". "Мне казалось, что, если я отнесу газету обратно в гостиную, оставлю ее там, а сама уйду в рощу и надышусь чистым воздухом,- отрава уйдет из меня, как уходит угар".

Природа не способна раздваиваться подобно человеку, поэтому вся она, всегда и несомненно,- "свое", родное, надежное. "Я вглядывалась в сверкающее чистотой окно: это все мое! Моя елка стояла на холме, такая трогательная в своей серьезности...". И когда, взволнованно слушая стихи Векслера и воссоздавая в воображении картину описанного в стихах мысленного напутствия командира юным неопытным солдатам, Нина Сергеевна замечает: "Опять я оказалась у того же буро-зеленого мокрого стога",- это значит, что стог как бы вошел в эти стихи, что стихи и стог не противоречат друг другу, согласуясь в своей простой и нелживой сути.

Даже высокие образцы поэзии героиня поверяет природой: "...Увидав, что я совсем одна, я начала читать стихи. Примерять звуки на эти березы... Я приткнула Пушкина, Пастернака, Некрасова, Ахматову. Да, все отсюда. Все сюда... Все слова растут из этой земли и, надышавшись здешним воздухом, тянутся к небу, как эти березы".

В повести много литературных имен. Это дорогие героине имена-знаки, тождественные правде: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Достоевский, Толстой, Блок, Маяковский, Ахматова. Имен много, немало и поэтических цитат. Но имена и цитаты обнаруживают не пристрастия литератора, - это имена, чьи миры вводит в орбиту своей души мыслящий и чувствующий человек. Без этих миров нельзя представить себе жизни - они ее плоть и кровь. "Разве любовь к поэту, или ненависть, или, скажем, равнодушие к нему не идет от основ нашей души, разве она случайна? Разве не здесь водораздел, граница? На чем же лучше определяется дружество и вражество, даль и близость, если не на том, какие стихи и какие строки в этих стихах ты любишь?" Поэзия вбирает в себя жизнь и сама становится жизнью. Поэтому так возмущает Нину Сергеевну, что "деревенским" не дают книг в библиотеке Дома писателей. Поэтому так важно для нее, что Лелька жадно впитывает поэзию сказки, ведь Лелька - это будущее, и насущность просветительской роли интеллигента, ответственность его за будущее поколение Нина Сергеевна отчетливо осознает. Поэтому яростный гнев в адрес фашистских захватчиков, разрушителей русской культуры, слышится в вопросе: ""И навестим поля пустые" - от этой строки не понимали, какое же право они имели ходить здесь, оставляя свои след на снегу?"

Глухота к поэзии неотделима для Нины Сергеевны от глухоты нравственной - и "мертвое стучание слов", в которые переводчик облекает стихи Векслера, оскорбляет ее.

Есть среди святых имен, упоминаемых в повести, имя, особенно четко проводящее водораздел между "своим" и "чужим". Имя это - Пастернак. Имя Поэта, подвергавшегося травле, входит в повесть вместе с тем временем, которое в ней отражено. Оно становится знаменем борьбы за правду. Нина Сергеевна не может сдерживаться и произносит страстную речь в защиту Пастернака, рискуя быть подвергнутой доносу и аресту. Когда Нина Сергеевна пишет письмо дочери и хочет, чтобы слова письма защитили Катю от "пошлости, грубости, доносительства", в ее сознании возникает пастернаковский образ "охранной грамоты".

Разумеется, литературные и нравственные оценки, данные в повести, - оценки авторские. Писательница сопрягает слово и нравственность вслед за Толстым в эпиграфе, а затем включает в дневник Нины Сергеевны размышления "о том пути, который в России с небес поэзии неизбежно низвергает поэта на землю нравственности". Публицистика органически вплавлена в художественную ткань повести: и любовь Нины Сергеевны - это любовь писательницы Лидии Чуковской. В повести можно обнаружить многие черты, близкие миру поэта. Размышления о поэзии: "...Стих создан не только и не столько из слов, мыслей, размеров, ритмов и образов, а из погоды, нервности, из тишины, из разлуки..." - перекликаются с пастернаковскими:

А в рифмах умирает рок,
И правдой входит в наш мирок
Миров разноголосица.

Близко пастернаковскому и отношение к природе, отразившееся на страницах повести. Это и молитвенный взгляд на природу как воплощение высшей красоты и духовности: "Хотелось... сразу охватить взглядом студеный блеск, подаренный мне с такой удивительной прямотой и щедростью..." - недаром почти рядом с этим отрывком в повести цитируется классический финал "Инея" Пастернака. Природа воспринимается и как близкое существо, участвующее в жизни человека. Отсюда у Чуковской, как и у Пастернака, антропоморфизация и одомашнивание природы. Так, роща "до краев полна" ожиданием встречи Нины Сергеевны и Билибина, она становится их общим домом.

Часто отношение к природе как близкому существу переходит в отношение как к бесконечно дорогому ребенку, чистому и беззащитному, и в интонации повествования появляются нежность, мягкий, теплый юмор. Слышится "чистый детский лепет воды", облака плывут по небу словно бумажные кораблики, "маленькие елочки, тепло укутанные снегом... похожи на детский сад, заботливо выведенный на прогулку...". Природа содержит черты детскости и в творчестве Пастернака: в "Сирени" "тучи играют в горелки"; в "Снег идет": "Крадучись, играя в прятки, /Сходит небо с чердака"; в "Инее" во время святок: "лес лопоухий / Шутом маскарадным одет".

Иногда можно встретить прямую перекличку образов повести и пастернаковской поэзии. У Чуковской есть любимый Пастернаком образ губки - в повести с нею сравнивается мокрый стог снега. Характерны и такие описания: "На ветках перекатывались и сверкали сияющие шарики почек... Я вгляделась. Это были капли воды". "Белые пушистые подушки уютно разместились на черных ветвях". Эти строки вызывают в памяти образ из стихотворения Пастернака 1927 года "Пространство": "Над стежками капли дождя, /Как птицы, в ветвях отдыхают".

Стилистика повести "Спуск под воду" - объяснение в любви к поэзии Пастернака и свидетельство глубинной близости взгляда на мир двух художников - близости, выразившейся здесь в отношении к природе, как воплощению правды. Такую же близость взгляда мы видели, сопоставляя первую из повестей Чуковской с поэзией Ахматовой. Несомненно духовное родство Анны Ахматовой, Бориса Пастернака, Лидии Чуковской - представителей русской культуры, для которых, как для Толстого, главным в искусстве и жизни всегда являлась правда.

Есть еще один нравственный ориентир, обозначенный в повести, - это отношение к детям. Это еще одна точка отсчета добра и зла, подобно отношению к природе (не случайно природное и детское начала тесно сливаются в "Спуске под воду") или к поэзии. Прикосновение зла особенно страшно, когда оно касается хрупкого детского существа. Образы детей, нарисованные в повестях Чуковской, вызывают острое чувство сострадания: это дети, проводящие ночи с матерями на холодных набережных и в душегубках тюремных коридоров, дети-уроды, родившиеся в лагерном подземелье, дети, сожженные заживо в печах фашистского гетто.

Трагедия другого человека воспринимается Ниной Сергеевной как собственная трагедия. Боль народа - как личная боль. Русский интеллигент поставлен был в XX столетии в такие условия, что перед ним уже не стоял толстовский вопрос: как "войти в эту общую жизнь всем существом"? Жизнь интеллигента стала частью общей жизни, и личная беда - частью беды общенародной. Ничье страдание не может быть отодвинуто и не может забыться за толщей времени. Слушая рассказ Билибина о далеком лагере для репрессированных, о знаке, вырезанном им на стволе дерева, над могилой друга, Нина Сергеевна ищет этот знак на стволе, находящемся перед ее глазами здесь, в подмосковной роще. Никто не исчезает в мире. Ни добро, ни зло не имеют срока давности. Все навсегда связано со всем. Навсегда даны человеку память и ответственность.

Все связано со всем. Нельзя думать одно, а говорить другое - иначе неизбежны и нравственный ущерб, и нравственная ущербность. Все взаимосвязано в повести - человек, природа, культура, война и поэзия, стихи и мокрый стог. Наличие множественных связей в структуре произведения - надежный критерий его художественности. За счет этих связей расширяется его внутреннее пространство, а само оно, написанное прозой, может стать емким, как поэма.

Четко выстроена система нравственных координат повести - не может быть смещен в этом пространстве естественный водораздел, Если попробовать найти общий знаменатель, который охватил бы находящееся по "эту" сторону водораздела, окажется, что все это - начала, объединяющие людей.

То, что остается по другую сторону и тоже четко обозначено в повести, - это действия и свойства, которые людей разъединяют: зверства фашистов, газетная трескотня, репрессии и лагеря, приспособленчество, нравственная глухота, самоуверенность.

Наследуя высокий нравственный идеал русской классической литературы, "Спуск под воду" многими нитями тянется к Толстому, начиная с эпиграфа и фамилии Билибин. Теснейшим образом связаны между собой стержень всего творчества Толстого - мечта о единении людей - и центральная идея повести: "Я хочу найти братьев - не теперь, так в будущем. Все живое ищет братства, и я ищу его. Пишу книгу, чтобы найти братьев - хотя бы там, в неизвестной дали".

Книга Лидии Чуковской, счастливо дошедшая до читателей, несомненно найдет в них своих братьев. Братьев, исполненных трепетного чувства благодарности писательнице за правду и за талант. За произведения высокого гуманизма и высшей художественной пробы.

Лариса Маллер