ИС: Московские новости, №11
ДТ: 23.03.2007

ПРОПИСНЫЕ БУКВЫ

24 марта - 100 лет со дня рождения Лидии Чуковской


Цифра очень странная, потому что, например, в последнем нашем телефонном разговоре голос у нее был совсем молодой. (Немножко даже слишком звонкий - наверное, от неотвязной физической боли.) Каких-нибудь одиннадцать лет тому назад.

С другой стороны, это были особенные одиннадцать лет: опустошавшие культурную память. Словно в приключенческом фильме: салон самолета разгерметизирован - и разные вещи, составлявшие ручную кладь, взмывают, как бы теряя тяжесть, к разбитому иллюминатору и непрерывной струей устремляются в наружную пустоту. Или словно в сказке Корнея Чуковского "Федорино горе". Утюги за сапогами и т.д.

Среди этих улетевших утюгов, сапог и особенно пирогов оказались чуть ли не все слова, какими следовало бы говорить про Лидию Корнеевну - про ее необыкновенную жизнь, про ее поразительные, захватывающие, мучительные книги.

Можно сказать и так, что вышел для этих слов срок годности. Одни утратили свой смысл, другие приобрели противоположный. Причем началась эта порча вообще-то давно (еще Салтыков, с его тревожным обонянием, ворчал, якобы недоумевая: дескать, был же смысл, что-то же они значили - такие, допустим, слова, как Совесть или там Правда, а кто их помнит?) - и с ускорением продолжалась целое столетие - и вот finita.

В самом деле - ну заставьте хоть свой внутренний голос произнести, предположим: "величие души" - нет, серьезно! серьезно! - получилось? То-то и оно.

А Лидия Корнеевна спокойно, уверенно и правильно пользовалась (и в текстах, и в быту) даже таким термином, как честь.

Она умела думать всеми этими - с прописных букв - существительными, чувствовать и действовать по этим архаичным глаголам.

Умела, вообразите, благоговеть. Презирать. Сострадать.

Сразу, как она умерла, все эти лексемы утратили отношения с реальностью. (Так осенью один резкий порыв ветра срывает с берез последнюю, прозрачную листву - разом всю, но не дает упасть, истлеть спокойно.) Как если бы их ценность обеспечивалась исключительно существованием Лидии Чуковской.

Потому что она была - скажем под протокол, для школьного учебника - последним представителем русской классической литературы. Ее великая дочь.

Догматы этой литературы вошли в ее кровь и плоть буквально: придали непобедимую силу ее характеру. Она олицетворяла эти догматы, воевала за них - одна против целой эпохи, за них положила свою долгую, грустную жизнь.

Например, она, по всей видимости, полагала, что творчество представляет собой наивысшее - причем естественное - проявление человечности.

Что, открывая новые связи между фактами ли, понятиями или словами, оно углубляет наше понимание всего происходящего, то есть находится в ближайшем родстве с так называемой правдой, которая является всеобщим и притом наиболее ценным достоянием народов и людей.

И что вышеупомянутая правда, сделавшись для них, для людей и народов, полностью доступной, способна освободить их от зла (гнездящегося в них и гнетущего извне).

Каковое зло, должно быть, состоит в помрачении умов, доходящем до степени, при которой мерещатся достойными такие жизненные цели, что их не достигнуть, не применив как средства - страх, боль и даже смерть.

Прочному успеху зла способствует (и это даже условие sine qua non) эпидемия так называемой глупости, чей возбудитель так называемая ложь.

(Под мощный оркестровый звук которой прошло почти все время Лидии Чуковской на земле. Как в стихотворении 1939 года:

Консервы на углу давали,
Мальчишки путались в ногах.
Неправду рупоры орали.
Пыль оседала на губах.)

Из чего якобы вытекает, что антидот глупости (и в конечном счете зла) - правда, и что назначение человека - синтезировать это волшебное вещество. Любыми способами, из любого подручного материала, не останавливаясь, не тратя даром ни минуты. Под руководством так называемой совести.

На искусства же и среди них на литературу, поскольку они располагают возможностью производить правду в промышленных количествах, падает самая большая и тяжелая ответственность. Так что человек, например, профессионально занимающийся изготовлением фальшивой литературы, - отравитель и гад, не менее того. (Хотя и не более.) Хорошо еще, что подделку отличить от подлинного художества позволяет так называемый вкус, который есть не что иное, как совесть, только в другом измерении. (В том, где пошлость - оборотень лжи.)

Ну и так далее. Вся эта сбивчивая, иллюзорная схема нынче выглядит, пожалуй, забавно. И, возможно, через поколение сюжет повести "Спуск под воду" будет восприниматься как неправдоподобный анекдот.

Там рассказана любовь между мужчиной и женщиной: как она тихо, но скоро возникает из взаимного доверия, взаимного сострадания (он сидел в лагере, а у нее погиб в тюрьме муж), и как гибнет эта почти случившаяся любовь буквально в одночасье: потому что оба - литераторы, и она прочла рукопись его романа, и роман оказался - на дворе-то 1949 год! - насквозь советским, с небывалым размахом трудового подъема и разоблачением вредителей производства. Кто бы мог этого ожидать: опыт лагерной шахты пошел на достоверные детали для идиллии про предоктябрьскую стахановскую вахту.

Бессмертную тему "Русский человек на rendez-vous" Лидия Чуковская закрывает так:

"Чувство стыда было такое сильное, что время остановилось. Как от счастья.

Шагов я не слышала. Раздался стук в дверь...

...Я указала ему на стул по другую сторону стола. Всегда в этой комнате он сидел на маленькой скамеечке возле меня. Он удивился, но сел.

- Вы трус, - сказала я. - Нет, хуже: вы лжесвидетель. - Он начал приподниматься. - Вы лжец. "Ты не чеченец, ты старуха..."

Он поднялся, распрямляясь. Не спуская с меня глаз, он, не глядя, протянул руку и нащупал папку.

- "Его пальцы, свертывавшие козью ножку, дрожали, - сказала я и тоже встала. - Все. Можете идти. Это все, что я могу сказать вам о вашей литературе... Прощайте. Почему у вас не хватило достоинства промолчать? Всего только промолчать? Ведь от вас никто этого не требовал... Неужели... из уважения к тем, кого вы засыпали землей... вы не могли как-нибудь иначе зарабатывать себе на хлеб с маслом?.. Чем-нибудь другим. Не лесом. Не шахтой. Не ребенком - тамошним. Не... заиканием вашего друга?

Он вышел".

Что я и говорю: Лидия Чуковская - автор необъяснимый. Этой сцене и современники-то не хотели верить, а на что надеяться от каких-то там будущих других? Она именно думала, что пишет для и ради неизвестных братьев, которые найдутся же когда-нибудь и все поймут, тяжесть и стоимость каждого звука. А они вот возьмут и как раз не поймут, скажут: рецензия в лицах - а женщин таких не бывает, или никто их не любит.

Действительно - партия, правительство и, главное, ГБ несколько десятилетий подряд чего только не делали, чтобы излечить своих трудящихся от этой, столь неестественной, аллергии на вранье. Таких всего-то существовала в СССР горстка, и Лидия Корнеевна почти всех пережила.

Разумеется, это Чудо (еще одно слово, нуждающееся в начальной прописной). Нет, не то, что в 37-м или в 38-м, на крайний случай - в 39-м она должна была стать советским человеком или/и погибнуть, а она не стала и не погибла: это не чудо, а халтурный недогляд органов и рассеянность (кто знает - вдруг и притворная) судьбы. Чудо - что она написала, что вообще какой-то человек в России тогда мог дойти до такой глубины, чтобы написать "Софью Петровну".

Где впервые в мировой литературе именно это и описано, скрупулезно ясно: как становится человек советским. То есть существом нового подвида, с мышлением приплюснутым (Набоков это угадал), двумерным. Как человека - и с ним целую страну - день за днем для этого жестоко сводят с ума. Кстати, заметите ли вы, дальние братья из будущего, как странно эта повесть - с таким финалом, что и у Шекспира поискать, - эта повесть, говорю, фактически завершающая русский классический канон, - как загадочно (потому что нисколько не преднамеренно) похожа она на гоголевскую "Шинель"?

Как надо было верить в литературу - как в наивысшую инстанцию вечной справедливости, чтобы написать такое произведение в полной темноте, под свирепый рев торжествующего злодейства, на скользком краю бездны, в которую только что сбросили любимого человека.

Ей по ошибке оставили жизнь. Она превратила ее в оружие - в смертельный снаряд: она ее всю записала. Болью, как живым зеркалом, отразив доставшуюся ей Вселенную. И осветив. Как в стихотворении 1979 года:

Облить себя бензином.
Поджечь себя, как факел.
Мальчишка рот разинул,
А бородач заплакал.
Гори, гори ясно,
Чтобы не погасло,
Чтобы вражья сила
Огонь не погасила.

Умела, умела ненавидеть. Умела не прощать. И боготворить. И любить тех, кого любила, - бесконечно. И даже бывать счастливой: от снега, от гениальных текстов и если правде почему-либо выпадала победа.

Самуил Лурье

Яндекс цитирования