ИС: Московские новости, № 17
ДТ: 24 апреля 1988г.

Писать - это было спасение…

Встреча с Лидией Чуковской

Повесть Лидии Чуковской "Софья Петровна", опубликованная недавно в журнале "Нева" (1988, № 2), кажется, единственное прозаическое произведение о катастрофических событиях 1937 года, написанное в то время, когда не только писать, но даже говорить о массовых репрессиях казалось самоубийственным. Дата ноябрь 1939 - февраль 1946, стоящая в конце повести, не хронологическая мета и даже не знак, оставляемый первопроходцем темы. Эта дата обозначает поступок.

В последние два года мы не так уж мало читали об арестах, следствиях, тюремных очередях, обманутой вере одних, трусости и подлости других. Повести и романы Юрия Трифонова, Василия Гроссмана, Анатолия Рыбакова, Бориса Ямпольского, Владимира Дудинцева - перечисляю лишь наиболее заметные явления - написаны очевидцами трагических событий, но написаны уже на волне оттепели шестидесятых.

Мы справедливо говорим сегодня о мужестве писателей, не соблазнившихся легкими путями в литературе. И все же одно дело - годами работать над рукописью без особой надежды на скорую публикацию, и совсем другое - писать, чувствуя занесенный над головой карающий меч.

В конце повести "Софья Петровна" женщина, прошедшая жизненную школу тюремных очередей, говорит другой: "Да разве можно писать, что следователь бил? Такого даже думать нельзя, а не только писать. Вас позабыли выслать, а если вы напишете заявление - вспомнят".

Лидия Чуковская писала свою повесть в тот момент, когда ее тоже "позабыли выслать". В 1937 году был арестован и через год расстрелян ее муж, Матвей Петрович Бронштейн, талантливый молодой ученый, физик-теоретик (сведения о нем есть в БСЭ, изд. 3-е). Жен арестованных высылали, и то, что Лидии Корнеевне удалось избежать этого, - случайность, сопряженная с неритмичностью работы перенапрягшегося репрессивного механизма: за ней приходили, когда она уехала в Москву хлопотать о муже, а потом действительно забыли. Но ведь любой пустяк мог и напомнить.

И уж кто-кто, а Лидия Корнеевна не хуже своей героини понимала: такого даже думать нельзя, а не только писать. Но писала. Писала о многотысячных тюремных очередях, о беззаконии и произволе, о беззащитности человека, ставшего жертвой чудовищного репрессивного аппарата, о тотальном страхе, охватившем общество, о его глухоте и слепоте.

Софья Петровна, героиня повести, - одна из тех миллионов, что плывут по жизни, не задумываясь. Старательный работник, квалифицированная машинистка в издательстве, она владеет навыками грамотного письма, но совершенно лишена навыков умственной самостоятельности. Неумолкающее радио и газеты твердят о злодеяниях групп Зиновьева и Каменева, о фашистских шпионах, террористах и вредителях, и всему этому доверчиво внимает Софья Петровна, ужасаясь лишь тому, что враги открылись и у них в издательстве, и в типографии, хотя никто на собрании, зловещая атмосфера которого ощутима для читателя, не может ответить на элементарный вопрос: в чем же состояло вредительство?

"В нашей стране с честным человеком ничего не может случиться", - успокаивает Софья Петровна жену арестованного доктора, коллегу ее покойного мужа, не замечая жутковатого молчания своей собеседницы, не понимая, какой душевной тупостью оборачивается сочувствие: "Раз Иван Игнатьевич не виноват, значит, все будет хорошо".

Этой ее уверенности скоро жизнь бросит вызов - арестуют сына. Уж в его-то виновность Софья Петровна, конечно, не верит. Кто, как не Коля, сам говорил о бдительности, о классовой борьбе, о необходимости очистить Ленинград от ненадежного элемента. Но, проводя дни и ночи в очередях - тюрьма, прокуратура, НКВД, сталкиваясь с тысячами и тысячами женщин, старых и молодых, в платках и шляпках, с морем человеческого горя и отчаяния, она продолжает верить, что все эти женщины - "жены и матери отравителей, шпионов и убийц".

Да, особого сочувствия героиня не вызывает - быть может, и оттого, что характер ее недостаточно полнокровен. Но совсем не литературная условность это чудом дошедшее из лагеря письмо сына Софьи Петровны, обжигающее безмерностью человеческого страдания: "Мамочка, на тебя вся моя надежда... Сашка Ярцев показал, что он вовлек меня в террористическую организацию. И я тоже должен был сознаться. Но это неправда, никакой организации у нас не было. Мамочка, меня бил следователь Ершов и топтал ногами, и теперь я на одно ухо плохо слышу. Я писал отсюда много заявлений, но все без ответа...".

В повести Лидии Чуковской "Спуск под воду", которая вскоре вместе с "Софьей Петровной" выйдет отдельным изданием в "Московском рабочем", героиню томит неотступный вопрос о судьбе ее мужа, арестованного в 1937-м. Идет 1949-й. Кампания против космополитов. Новая волна страха. Появляется слово "повторники". И на этом фоне такие откровенные, такие страшные разговоры героини с писателем Билибиным, отсидевшим свой срок и вот теперь рассказывающим о лагерной жизни. О работе на шахте, в горах, по двенадцать часов, вручную, на голодном пайке. О собаках, растерзавших неосторожного заключенного, выбежавшего из колонны, чтобы удержать выхваченную ветром бумажку - письмо жены. О голоде. О смертях. О лагерных детях, до пяти лет не умевших говорить.

А потом Билибин дает героине почитать свою повесть. Тоже про шахту, только никаких надзирателей, никаких "зеков". Трудовой героизм и социалистическое соревнование бригад.

"Вы трус, - говорит она писателю. - Нет, хуже: вы лжесвидетель".

Сколько таких лжесвидетельств в нашей литературе! И все же поостережемся предъявлять сегодня счет тем, кто оказался не способным на подвиг. Ведь и героине "Спуска под воду" в конце приходит мысль о собственном максимализме, оборачивающемся жестокостью, и она мысленно просит прощения у Билибина: "Я не имела права судить вас... Меня по ночам не избивали в кабинете следователя".

Но, не предъявляя упреков лжесвидетелям, воздадим должное мужеству истинных свидетелей.

Повесть "Софья Петровна" - это прежде всего правдивое свидетельское показание, не потому ли автор так упорно отказывалась менять в этой повести что-либо, когда в начале шестидесятых возникал вопрос об ее издании? Документы не подчищают, даже если исправления идут на пользу эстетике.

А документ этот уникальный, рождающий множество вопросов. Например, как можно было решиться написать все это? (Вспомним хотя бы, что Анна Ахматова не решалась записать свой "Реквием" до начала 60-х.). Что владело автором - сознание своего долга перед историей? Или иное? Была ли надежда, что "свидетельское показание" дойдет до потомков?

Все эти вопросы давно роились у меня в голове, но я бы, наверное, никогда не решилась задать их автору, если бы не счастливое предложение "Московских новостей".

Признаться, я побаивалась встречи с Лидией Корнеевной. Я знала, что она чрезвычайно дорожит временем, что весь ее строгий режим подчинен работе, что интервью она дает неохотно. Но встретиться со мной Лидия Корнеевна согласилась, и вот мы сидим в ее комнате, и, завороженная ее рассказами, я забываю обо всех своих вопросах и о цели визита. Наконец вытаскиваю магнитофон. Но Лидия Корнеевна уверяет, что под магнитофон не сможет вымолвить ни слова.

Придется подчиниться. А жаль, что нельзя передать точно эту живую, редко теперь встречающуюся прекрасную русскую речь.

- Писать - это было спасение, - говорит Лидия Корнеевна. - Легче было писать, чем не писать.

Чуть позже я раскрою том "Записок об Анне Ахматовой" (скоро они тоже станут доступными советскому читателю, их собираются публиковать журнал "Нева" и издательство "Книга") и найду слова: "Мне необходимо было - для себя, ни для кого другого! - изложить все на бумаге, потому, что когда пишешь, лучше понимаешь описываемое. Не напишешь - не поймешь. Мне хотелось во что бы то ни стало осознать причину бессознания общества, слепоты общества; почему я вижу то, чего не видят другие?"

Разговор заходит именно о степени всеобщей слепоты. Я задаю вопрос: разве сам факт существования этой повести не является доказательством отсутствия тотального единомыслия? Спрашиваю, читал ли повесть кто-нибудь тогда, в тридцатых, кроме Анны Андреевны Ахматовой. И получаю поразительный: ответ.

- Когда я закончила повесть, - говорит Лидия Корнеевна, - я пригласила девять человек и прочла ее.

Тут же возник вопрос: куда деть рукопись? Она существовала в единственном экземпляре, школьная тетрадка, исписанная с двух сторон; мелким почерком. Хранить ее у себя Лидия Корнеевна не могла: жене врага народа продолжал угрожать арест.

Один из друзей Лидии Корнеевны, Исидор Моисеевич Гликин, предложил отдать тетрадь ему, но, с условием: уже не брать ее ни для новых читок, ни для правки.

Лидия Корнеевна согласилась.

Тем временем до НКВД дошли слухи о существовании какого-то "документа о 37-м годе" (по-видимому, кто-то из слушателей повести проговорился, но именно проговорился, а не "донес"). Началась неотступная слежка за квартирой, допросы знакомых, словом, возникала новая реальная возможность ареста, и Лидия Корнеевна поспешно уехала в Москву, чтобы лечь на операцию: ее давно требовала обострившаяся базедова болезнь. А там война, эвакуация, Чистополь, Ташкент, иные страдания и иные смерти. - Когда я узнала о смерти Исидора Моисеевича во время блокады, я даже не подумала о своей пропавшей тетради, - рассказывает Лидия Корнеевна. - После снятия блокады я приехала в Ленинград и в один из дней пошла к его сестре, Розалии Моисеевне. Я ни слова не спрашивала про тетрадь, но она заговорила сама. Оказывается, не задолго перед смертью Исидор Моисеевич, уже обессилевший, протащился через весь город, чтобы оставить тетрадь ей: передай, если останетесь живы.

Взять рукопись с собой Лидия Корнеевна не могла: положение ее было слишком неопределенным, а Розалия Моисеевна немедленно согласилась хранить рукопись столько, сколько потребуется.

И она хранилась у нее до 1956 года, вплоть до смерти Розалии Моисеевны. Рассказ о том, как умерла Розалия Моисеевна, как опоздала Лидия Корнеевна на похороны, как искала знакомых, взявших скудные вещи (никто не знал их фамилии), как, наконец, нашла их и, несмотря на дружелюбие, услышала решительный отказ осмотреть оставшиеся вещи (никакой рукописи там нет!), как настояла на своем и на дне пыльной корзины, извлеченной с антресолей, обнаружила ученическую тетрадь, - рассказ этот сам по себе занимательная новелла со счастливой развязкой, и когда-нибудь читатели будущей книги Лидии Корнеевны прочтут его! Она только что закончила книгу о муже, в которой, разумеется, не обойтись и без истории повести "Софья Петровна".

Я же, пока слушала этот рассказ, думала о сложном пути повести к читателю. В 1962 году, казалось, ее приключениям пришел конец: "Советский писатель" повесть одобрил, готово было уже оформление, но весною 1963-го, после известных встреч Хрущева с интеллигенцией, литературные чиновники спохватились, и руководство издательства отказалось печатать "Софью Петровну". Отказался и журнал, уже известивший автора о том, что повесть принята.

- Вы надеялись увидеть повесть опубликованной на Родине? - задаю я вопрос Лидии Корнеевне.

Она отрицательно качает головой.

- А что вы чувствуете сейчас, когда она издана? Когда готовятся к изданию другие книги?

Многолетний "заговор молчания" вокруг Лидии Чуковской прорван. Появляются ее публикации в журналах. Упомяну здесь воспоминания о последних днях Марины Цветаевой ("Собеседник", 1988, №3) и рассказ о двух ахматовских автографах ("Горизонт", 1988, №4). Одна за другой приходят в литературу ее книги. Среди них и "Памяти детства", книга об отце, Корнее Ивановиче Чуковском, увиденном глазами шестилетней девочки (ее собирается издать "Московский рабочий").

Мне хочется понять, что чувствует человек, проявивший в трудные времена силу духа, на которую немногие оказались способны, когда общество признает его моральную правоту. Есть ощущение победы?

- Трудно сказать, - отвечает Лидия Корнеевна. - Я привыкла к строгому режиму и более спокойной жизни, к постоянной работе. У меня есть долг перед ушедшими. Надо много успеть. А тут люди, корректуры, звонки, суета...

Я киваю головой, но не в силах скрыть своего разочарования ответом, продолжаю допытываться:

- Но неужели нет хоть чувства удовлетворения?

Лидия Корнеевна смотрит на меня с мудрой улыбкой, и я понимаю всю наивность желания придать истории ее жизни завершенную форму урока мужества и стойкости, получивших прижизненное вознаграждение.

- Конечно, есть, - успокаивает меня Лидия Корнеевна.

Алла Латынина

Яндекс цитирования