ИС: Петербургские ведомости
ДТ: 22 июня 1994 г.

В том доме было очень страшно жить

23 июня исполняется 105 лет со дня рождения Анны Андреевны Ахматовой. Дата не круглая. Но как ежегодно отмечаем мы пушкинские юбилеи, так, думаем, достоин этого и другой великий русский поэт, творивший в Петербурге, - Анна Ахматова. К тому же есть еще и дополнительный повод поразмышлять о феномене Ахматовой. Журнал "Нева", недавно завершивший публикацию второго тома "Записок об Анне Ахматовой. 1952 - 1962 гг." Лидии Чуковской (первый том был опубликован в этом же журнале несколькими годами раньше), выдвинул это уникальное в своем роде сочинение на соискание Государственной премии России за 1994 год.

Это чтение затягивает сильнее, чем роман, серьезнее, чем роман. Как будто тебя позвали в чужую жизнь, как в чужую квартиру, а дверь заперли, или сам забыл - где она. В поисках выхода уходишь все глубже, сквозь верандные оранжереи, каморки, проходные комнаты с аристократической утварью, бедные кухни, пугаясь собственных миниатюрных отражений в кроватных шарах. Думаешь: "А обратно, может быть, так и не выпустят. Или выпустят - вместе с хозяином".

Здесь есть все, что непременно должно быть присуще роману. Интрига, и не одна, многократно закручивающая сюжет, - тюрьмы, ссылки, война, страсти роковые, страх, предательство, смерть. Униженные гении, горделивые лжецы, простодушные убийцы, клеветники, романтики от социализма, задушенные воротничком чиновного мундира. Все состояния, ситуации, персонажи, вышедшие из 66-го сонета Шекспира, лермонтовской "Думы", всей отечественной и мировой литературы и зажившие новой жизнью в советской действительности. А также многое, чего не было в опыте человеческом до 1938 года, с которого начинаются "Записки об Анне Ахматовой".

Однако список этот и картина, из него встающая, будут неполными и искаженными, если не назвать одним из героев "романа" и автора его - Лидию Корнеевну Чуковскую.

Регулярные дневниковые записи - жанр в литературе редкий и уже поэтому практически обреченный на удачу. Требует он не только огромного напряжения и самодисциплины, не только постоянного пребывания "в форме", но и в некотором роде самоотречения. А главное - необходимо обладать чувством значительности жизни, что дается человеку тяжелее, чем любовь, вдохновение и самоотверженный поступок.

В одной из записей 1962 года Лидия Корнеевна отмечает: "... я совершила упущение по службе: один свой визит к Анне Андреевне... не записала вовремя". Ироничность самоукора только подчеркивает жанровую обязательность служения. В те же дни по поводу повести Чуковской "Софья Петровна" Ахматова сказала: "Вы совершили подвиг... Мы все думали то же, мы писали стихи, держали их в уме или на минуту записывали и сразу жгли, а вы это писали! Писали, зная, что могут сделать с вами и с дочкой! Писали под топором". Несомненно, эти слова можно отнести и к самим "Запискам". Даже в большей степени, пожалуй, если добавить к этому, что огромное количество стихов Ахматовой, которые та не могла доверить бумаге, долгие годы сохранялись только в памяти автора "Записок"; если иметь в виду, что и сегодня, готовя свои "Записки" к публикации в журнале "Нева", Лидия Чуковская продолжает дешифровывать вынужденную тайнопись тех лет, уточняя детали, расширяет старые и пишет новые комментарии, и многие из них превращаются в документально безупречные и в то же время субъективно страстные статьи из несуществующей пока литературной энциклопедии.

Значение работы, длящейся более полувека, шире, чем скромно определенные самим автором жанр и тема. И дело не только в том, что в дневник об Ахматовой вплетается дневник о Пастернаке, о последних месяцах его жизни. В "Записках" сквозь стиль отношений и быт пульсирует "кровь времени". И какого! - с конца тридцатых до середины шестидесятых. Такое случается (редко!), когда в одном лице соединяются пристрастный наблюдатель, взыскующий истины ученый и писатель.

Повествования, подобные этому, убеждают: представление о быте, существующем отдельно от истории и культуры, не более чем фантом узкого сознания. Что уж говорить о быте сталинской эпохи, в котором все трагически значимо.

...Ахматова опасается тайного надзора. Для проверки она вкладывает в тетрадь со стихами волосок. Волосок исчезает. Ей кажется, что он не исчез, а был передвинут правее в то время, конечно, как Ахматова ходила обедать. Разубеждать ее бесполезно. В. Г. Гаршин сделал наблюдение: "... она всегда берет за основу какой-нибудь факт, весьма сомнительный, и делает из него выводы с железной последовательностью, с неоспоримой логикой". Быт?

Уроки прозаического подхода к явлениям и людям, которые, казалось бы, уже всецело принадлежат истории и литературе, преподала Чуковской сама Ахматова. Вот ее слова о Достоевском, вернее, о жене его: "Анна Григорьевна жадна и скупа. Больного человека, с астмой, с падучей, заставляла работать дни и ночи, чтобы "оставить что-нибудь детям". Такая подлость! Он пишет ей: "Пообедал за рубль". Зарабатывал десятки тысяч и не мог пообедать за два рубля!" Или: "Про Волошина я читать не стала. Я знаю, что Марина на него молится, а я его не выношу: из Коктебеля всегда исходили сплетни".

Разумеется, Ахматова часто, очень часто была несправедлива в силу своей сверхпристрастности и склонности находить во всем примеры, иллюстрирующие ее умозаключение. Например: "Я всегда ненавидела жен великих людей..." Но и автор "Записок" - не беспристрастный хроникер. Если ей известен истинный мотив несправедливого суждения Ахматовой, она непременно сообщит его: "Одно из оснований, по которым А. А. не любила Волошина, - это отношения между Гумилевым, Волошиным и Черубиной де Габриак". Она считает своим долгом защитить невиновных от несправедливого подозрения.

Не пренебрегая кухней, в которой заваривались литературные отношения, Чуковская, однако, всегда остро чувствует масштаб. Ахматова, даже больная, капризная, раздраженная, всегда в ее записках остается Ахматовой - Поэтом, поглощенным поиском Слова, живущим в широчайшем контексте культуры, обживающим ее с упорством, которого никогда не хватало на собственный быт. Живые и мертвые: Мандельштам и Пастернак, Цветаева и Анненский, Есенин, Блок, Чехов, Шекспир, Пушкин, Гете - все они были соседями, собеседниками, порой обожаемыми, иногда нестерпимыми.

Между бытом и бытием не было границы за счет, правда, почти полного уничтожения быта. Культура одомашнивалась, входила в состав ежедневных переживаний, она вся помещалась в этой комнате, и комната звучала как одна из ее октав. Гении - не памятники, к которым надо задирать голову, а живые фигурки, играющие свои, с бесконечным смертельным исходом, партии и вовлекающие нас в эту обреченную и прекрасную игру. Даже к литературным героям Ахматова относилась страстно, точно к живым людям. К Анне Карениной, например, ничего ей не прощая, ловя на оговорках, защищая Вронского.

Ахматова сама была частью культуры и сознавала это. Отсюда ее прижизненная, но как бы уже и посмертная величавость, которая в быту оборачивалась сосредоточенностью не только на своем, но и на себе. То, что для большинства являлось легендой, для нее было опытом длящейся жизни.

Да, мы заходим в историю литературы через двери дома. У нее свои навязчивые мотивы, свои неразрешимости, свои обиды. Почти ежедневно: "Придумано, будто я отсутствую в лирике Гумилева, будто он меня никогда не любил!" И почти комическое по этому же поводу: "Я сделаю... из них... свиное отбивное..."

Все это ничуть на принижает высокое. Напротив, жизненный заквас делает еще более ощутимой трагическую подоплеку искусства. За окном трагически шумит или трагически безмолвствует страна, в кресле напротив щиплет бородку, быть может, никогда не существовавший Шекспир, сын арестован, болит сердце, отношения с любимым мучительны - и все это должно претвориться в то, что мы зовем ахматовской поэзией.

Николай Крыщук

Яндекс цитирования