ИС: Родина, №4
ДТ: Апрель 2000

Владелица луча

Чуковская Лидия Корнеевна (1907-1996) - писательница, публицист. Родилась в Петербурге. В 1912-1917 годах жила в Куоккале, дачной местности тогдашней Финляндии. После окончания бывшего Тенишевского училища в 1924 году поступила на Словесное отделение Государственных курсов при Институте истории искусств и одновременно - на Курсы стенографии. Летом 1926 года, студенткой второго курса, была арестована по самооговору. Одиннадцать месяцев административной ссылки пробыла в Саратове. В 1928 году поступила на работу в Ленинградское отделение Детиздата. Была редактором книг Н. Миклухо-Маклая, Л. Пантелеева, Е. Сегал и других. Зимой 1939/40 года по свежим следам событий (арест и расстрел мужа - астрофизика М. П. Бронштейна) написала повесть "Софья Петровна", единственный экземпляр которой сохранили, с риском для жизни, ее друзья. (В 1965 году повесть с большими искажениями вышла в свет в Париже, в 1966-м (почти без искажений) - в США. "Софья Петровна" переведена на многие языки мира. В Советском Союзе повесть впервые опубликована в журнале "Нева" (1988. № 2.)). В эвакуации, во время войны, выпустила книгу "Слово предоставляется детям. (Рассказы детей о войне)" (1942). Автор исследований и монографий: "Н. Н. Миклухо-Маклай" (1948), "Декабристы - исследователи Сибири" (1951), "Борис Житков: Критико-биографический очерк" (1955), "Былое и Думы" Герцена" (1966). В 60-е годы дважды переиздавалась ее мемуарно-исследовательская книга "В лаборатории редактора" (1960, 1963). Автор многих литературно-критических статей. Неподцензурные книги и статьи Л. Чуковской выходили в зарубежных русских издательствах и переводились на многие языки. После восстановления в Союзе писателей (1988; исключена за правозащитную деятельность в 1974 году) в России были изданы книги Л.Чуковской: "Спуск под воду", "Памяти детства", "Записки об Анне Ахматовой", "Предсмертие", "Процесс исключения", "Открытое слово", "Стихотворения". Л. К. Чуковская - создатель мемориального музея "Дом Чуковского в Переделкине". Первый лауреат премии им. академика А. Д. Сахарова "За гражданское мужество писателя" (1990) и лауреат Государственной премии Российской Федерации.

Я не имею права ни на какие воспоминания о человеке такой значимости и такого масштаба, как Лидия Чуковская. Полтора десятка встреч и сколько-то телефонных разговоров с ней - это факт моей биографии, и только. И я решаюсь рассказать то, что смогу и вспомню, только из-за все возрастающего чувства несправедливости.

Мне скажут: все книги, которые она хотела издать, - вышли, музей Корнея Чуковского, который она волшебным образом создала и удержала, - стоит, ее великая книга "Записки об Анне Ахматовой" читается и перечитывается многими, посмертный юбилей был отмечен достойными вечерами. Чего же еще? Не знаю. Может быть, мне кажется, что ее так и не узнали, не расслышали те, кому - через себя - она еще могла бы помочь? Особенно сегодня, во времена, когда война начинает называться "восстановлением конституционного порядка", а ненависть к человеку неуклонно становится общественной дисциплиной; когда, открывая газету или включая телевизор, мы ломаем голову, пытаясь отличить "заказную" статью от простого повествования; когда хорошие, но добровольно позволившие себя ослепить люди, говорят слова ценой в ломаный грошик.

* * *

В 1974-м - год ее исключения из Союза писателей - я жил в Переделкинском санатории для детей, больных астмой. Хорошо помню, как нас, неуклюжих легочников, раз в месяц водили "к Чуковскому".

Ступени под ногами тихонечко скрипели, высокая дверь в просторную комнату медленно отворялась... Каждый раз мы становились свидетелями чуда, творящегося прямо на глазах: по желтым половицам носился блестящий паровоз, из трубы которого шел настоящий дым; лев, сидящий на книжной полке, говорил по-английски; на столе росло Чудо-дерево с настоящими маленькими башмаками, а пока деревянная шкатулка - с расположенным внутри зеркалом - играла древнюю японскую мелодию, мы, заглядывая в нее (только один раз в жизни!), загадывали желания.

Так продолжалось два года, пока астма не пошла на убыль. Потом прошло еще шесть лет, и вот накануне школьного выпуска мне захотелось на один день вернуться в то время и снова подняться по узким ступеням в комнату, полную неожиданностей.

Немного наискосок от знакомых зеленых ворот стояла легковая машина, из которой раздавались голоса, - там шел какой-то разговор. Когда мы с приятелем шли мимо, голоса резко смолкли. Мы подергали запертую калитку: в музее был выходной. Повернули назад, и, проходя мимо автомобиля, стоявшего на прежнем месте, я невольно задержал взгляд.

На меня внимательно смотрели две пары глаз - на заднем сиденье расположились двое мужчин. Ну и что? Обычное дело. Но странно - вот этот внимательный, прищуренный взгляд я запомнил.

Сейчас думаю - ОНИ ли это были? Может, да. А может, и нет. Но ОНИ были. В это время и в этом месте. А нужна им была она - Лидия Корнеевна Чуковская. "Я работаю - начальство тоже не сидит сложа руки. Я нахожусь под надзором - тайным или явным он значится в соответствующей графе, мне неизвестно. Я определила бы его так: заметный... На даче слежка за моим домом ведется не постепенно, а порывами. Порою у ворот возникают топтуны, а порою часами стоит таинственное такси, не берущее пассажиров..."

Выброшенная из литературы, из библиотек, из воспоминаний, из судьбы собственного отца, в полной мере воплотившая ахматовское "вас здесь не стояло" - Лидия Корнеевна каким-то чудом не была выброшена из Дома. Она держала его и держалась за него. Исключенная отовсюду, она стала постоянным гостем в стихах друзей. В начале 80-х, в поэме Семена Липкина "Вячеславу. Жизнь переделкинская", - вы могли бы навещать ее хоть каждый день, не обращая внимания на прогуливающихся рядом призраков советской литературы:

...Вон тот, с бородкою, растаял, как фантом.
Спустился вечер синеватый.
Давай-ка к Лидии Корнеевне зайдем.
К ней можно: час пошел девятый.
Один из тех, кто был никем, а стал никто,
Сказал с кавказским простодушьем:
"Мешает людям жить осиное гнездо.
Мы дом Чуковского разрушим".
И в самом деле: дом, на воздухе держась,
И сыростью изъеден, рухнет.
Порвется ниточка - с прекрасным прошлым связь, -
И драгоценный луч потухнет.
Но по ночам не спит владелица луча,
И свет бесстрашно укрепляя,
Она работает, не слушаясь врача,
Упрямая, полуслепая...
Мы удивляемся тому, что день погас,
Но зорко смотрит лунным кругом,
И вспоминаем ту, кто связывает нас
С бессмертьем, с правотой, друг с другом.

...Через неделю я еще раз приехал в музей и попал на экскурсию, которую вела секретарша Чуковского - Клара Лозовская. Я был буквально загипнотизирован - и фантастической драматургией этих пестрых стен и предметов, и заново открывшимся образом писателя, известного мне лишь под именем Сказочника, автора "Мухи-Цокотухи". Меня закружили имена: Блок, Маяковский, Мандельштам, Репин, Лев Толстой... Шелковая оксфордская мантия отражала малоизвестный мне свет великого труженика, освоившего десяток научных профессий, самоучки-многостаночника, цельного и нервного художника, покорившего русского читателя еще за десять лет до своей первой сказки.

Я приехал и в следующую субботу. И еще через неделю. И стал приезжать почти как свой, ничего первое время не зная про Лидию Корнеевну, кроме "экскурсионной" фразы Клары Израилевны: "Когда Корнея Ивановича не стало, его дочь решила сохранить комнаты, в которых он жил и работал, такими, какими он их оставил..." В те дни, когда музей отдыхал от посетителей, Дом "сторожила" сама Лидия Корнеевна, уже знакомая мне по фотографии десятых годов начала века - в кабинете Корнея Ивановича.

Именно К. Лозовская дала мне через некоторое время ксерокопию с заграничного издания "Софьи Петровны". Навсегда запомнилось пронзительное место в повести, где несчастная, ослепленная режимом мать, уже стоящая в бесконечных тюремных очередях к сыну - передовику труда ("арестованному по ошибке"), оценивает других "очередников". "Подумать только, все эти женщины - матери, жены, сестры вредителей, террористов, шпионов! А мужчина - муж или брат... На вид все они самые обыкновенные люди, как в трамвае или в магазине..." И - поразительная дата под текстом: "ноябрь 1939 - февраль 1940".

В феврале 1988 года "Софья Петровна" вышла в "Неве". Главлитовский цензор, соответствуя "ветрам перемен", попросил заменить только слово "спецотдел" (речь шла о редакции, где работала героиня повести, - об обязательном для любого учреждения минифилиале КГБ) на Отдел кадров или, в крайнем случае, на Первый отдел.

Лидия Корнеевна передала в редакцию следующее: "Ни одного слова менять не буду, - я к этому была готова. Пятьдесят лет я ждала, подожду еще пятьдесят". Когда редактор Самуил Лурье (по ее словам, "виновник моего второго рождения в литературе") передал эту фразу Наверх, прибавив что-то о возможном международном скандале, - "усталость паровоза" сработала: ОНИ махнули рукой. Повесть вышла.

...Почти ничего не помню из первой моей встречи с Лидией Корнеевной, кроме добрых, строгих и, кажется, беззащитных глаз за толстыми стеклами очков. Кроме крепкого рукопожатия и высокого роста. Кроме благородства, легкости и уважительной интонации. Вблизи она оказалась совсем не такой непреклонно-строгой, как мне рассказывали. Никакого "памятника мужеству". Лидия Корнеевна и не считала себя особенно мужественной. Мужественными, по ее мнению, были Сахаров, Солженицын, Орлов, Марченко. У нее "всего лишь" отняли право на читателя, на книги...

Наверное, в этом смысле она была "старомодным" литератором вроде Короленко или Толстого - когда в ее родной стране творилось беззаконие и безобразие, она не могла оставаться спокойной. И - отвечала. Слово и Звук играли здесь единственно главную роль, она создавала свои статьи сразу, навсегда. Потому они и войдут в хрестоматии мировой публицистики. Автор знаменитой в 60-е годы книги "В лаборатории редактора", многолетняя ученица Маршака, Лидия Корнеевна не смогла ни разу оказаться неточной. Ни в букве, ни в запятой, ни в интонации.

Но как ей удалось соединить это с невероятной страстностью голоса?

Может быть, потому, что она всю жизнь писала лирические стихи? Точнее, стихотворный дневник.

Чья там гибель? Твоя ли, моя ли?
Вместе будут иль порознь мстить?
Мы на весь горизонт просияли:
За сияние надо платить.

И еще:

Живем, не разнимая рук.
Опасности не избегая.
Обыденное слово "друг"
Почти как "Бог" воспринимая.
Увы, все реже на пороге
Хранительные эти боги.

Когда ее не стало, пошли передачи и вечера, ей посвященные. Вот что говорил друг, которого она считала одним из самых талантливых критиков, кто, как когда-то ее отец, возвращал критику в литературу - Самуил Лурье (цитирую по радиозаписи):

"Мне кажется, что Лидия Корнеевна Чуковская была в этом нашем довольно безумном мире и в безумной истории как бы воплощением нормы. Вот она была воплощением нормального сознания, для которого такие вещи, как правда, человеческое величие, обладали реальным смыслом. Она в самом деле верила, что бывают великие люди, и Ахматову считала великим человеком. Она в самом деле верила, что это очень важно, чтобы речь, например, Ахматовой или наоборот - скверное выступление скверного человека, донос какой-нибудь, - был записан, вспомнен, не забыт... Потому что ей казалось, что правда играет в человеческих делах и в человеческой истории очень большую роль...

Для нее человек, однажды солгавший, уже не был равным человеком, а становился объектом некоторого недоумения. Ей было непонятно, что может заставить человека лгать, когда правду говорить так интересно. Или - причинять боль. Ее это искренне поражало, как вот мы сейчас смотрим на каких-нибудь бронтозавров в каком-нибудь фильме. Читая страницы ее "Процесса исключения", видно, как эти люди ее тоже не понимают...

Что же касается прощения... Она мне написала по поводу одного человека: за то зло, которое он мне причинил, - какое право я имею не прощать? Но какое же я имею право прощать за других, за тех, кто убиты?.."

А другой давний друг, поэт Анатолий Найман, на вечере, посвященном ее 90-летию и выходу полного варианта "Записок об Анне Ахматовой", решил прочесть стихотворение Блока, неоднократно слышанное от нее, - "Девочка пела в церковном хоре":

"Я выбрал это стихотворение не только потому, что она его читала и так любила, а потому что ее собственные стихи, мне кажется, и были стихи чистой девушки. И это было не только в молодые годы, это продолжалось всю жизнь. Мы не можем сказать: "Вот это - голос или звук Лидии Чуковской", - это было бы не совсем точно. Но та чистота, с которой она писала, ее - тоже - роднила с Ахматовой. Блок это выразил гораздо менее путано, чем я говорю..."

* * *

...Когда ей позвонили и сообщили, что решение о ее исключении из Союза писателей отменено, что ее "восстановители" надеются: внутренне она считала себя не оторванной от Союза, - Лидия Корнеевна хладнокровно сообщила, что само существование этой организации связано для нее только с кампанией по уничтожению созданного ею музея.

После перестройки ее открытые письма носили, казалось, узко литературный, "служебный" характер. Но это только казалось. Понятия, чистоту которых она отстаивала, остались прежними. Подпись под коллективными протестами - в защиту оболганных "Советской Россией" Льва Копелева и Анатолия Наймана. За восстановление имени и книг Солженицына. Против уничтожения журнала "Горизонт".

Было письмо в демократическую писательскую организацию "Апрель", с просьбой-требованием не предоставлять руководящей должности в этой организации покаявшемуся Александру Рекемчуку (в организации пусть работает, но не руководит!). Тому самому Рекемчуку, который в свое время приложил руку к изгнанию из Союза Галича, Корнилова, самой Лидии Корнеевны.

Вот как она описала свой процесс исключения в одноименной книге:

"...рев стоял страшный, и силы мои, и время мое истекли, и вместо всех заготовленных выписок о неизбежной победе слова я проговорила напоследок:
- С легкостью могу предсказать вам, что в столице нашей общей родины, Москве, неизбежны: площадь имени Александра Солженицына и проспект имени академика Сахарова...
Громкий хохот".

Так глумились - писатели.

Десять лет, как нет Сахарова, три года, как ушла она - а мы привычно едем по этому широкому проспекту, соединяющему Бульварное кольцо и Садово-Спасскую.

А подпись под статьей против посмертного присуждения Ленинской премии Анне Ахматовой?..
"И если когда-нибудь в этой стране поставить задумают памятник мне..."

Однажды стал - каюсь и горжусь - поводом к одному ее публицистическому сочинению. Объем этого произведения составлял ровно одно предложение, однако я хорошо помню, как его передавали по иностранному радио, как оно вышло в европейских газетах, как оно, наконец... было во всем похоже на нее!

Это случилось во время августовского путча 1991 года. Мне, корреспонденту "Независимой газеты", поручили собрать для самиздатского выпуска и французского варианта "НГ" отклики деятелей культуры на события. Набрал телефон Лидии Корнеевны. "Я должна подумать. Позвоните через два часа". "Но это же только реплика, микрофон подключен!.." - "Через два часа".

И вот ответ:

"Последние события привели меня в отчаяние. Но я не теряю надежды.
Лидия Чуковская".

* * *

Лидия Корнеевна была писателем и, хотя обладала тем, что называется "общественным темпераментом", очень хотела, чтобы и относились к ней прежде всего как к писателю. Никогда не принадлежавшая ни к одной политической организации, она, друг и соратник А. Д. Сахарова, отказалась войти в Комитет защиты прав человека. "Я им сказала, что защищать и подписывать я буду, но работать, тем хуже - числиться - нет".

В "Записках..." упоминается, что Ахматова плакала, когда Чуковская читала ей "Софью Петровну". Я знаю, что те же самые эмоции испытал Андрей Дмитриевич, когда Лидия Корнеевна читала ему в Переделкино свой "Гнев народа".

В ее недавнем двухтомнике опубликовано удивительное письмо отца к дочери. В 1953 году Л. Чуковская опубликовала в "Литературной газете" статью "Гнилой зуб" (редакционное заглавие "О чувстве жизненной правды") с разбором произведений В. Осеевой и А. Алексина. В мае 1954 года С. Михалков, Ю. Яковлев и Н. Томан ответили под заглавием "По поводу критики: в порядке обсуждения": "Прочитаешь статью Л. Чуковской - и покажется, что жизненная правда состоит в изображении лишь теневых сторон жизни". Лидия Корнеевна возразила им в новой статье "Истина рождается в спорах" (редакционное название "Во имя главной цели"). Тут-то Корней Иванович и написал свое письмо.

"...Теперь о Твоей статье. Я прочитал ее дважды, и лучшим эпиграфом для нее кажется мне такой:

Конечно, ум дает права на глупость,
Но лучше сим не злоупотреблять.

Статья отличная, но чем она лучше, тем она бесцельнее, бессмысленнее. Ты пришла в публичный дом и чудесно, красноречиво, убедительно доказываешь девкам, как хорошо быть благородными девицами и не продаваться солдатам по полтиннику. Девки только захохочут визгливо - и запустят в тебя кто туфлей, кто рюмкой. А хозяйка публичного дома прикажет спустить тебя с лестницы. И прежде были такие неуместные проповедники, они шли в тюрьмы к бандитам и дарили им молитвенники с бантиками или иконки Варвары-великомученицы - и всегда это были патетически-смешные фигуры: а в салонах про них говорили, что они - "трогательные".

Ты приходишь к растленным писакам и заклинаешь их Чеховым быть благородными. Это "трогательно", потому что безумно.

Не сердись на меня за резкость. Ты знаешь, как я люблю тебя и твое. И мне больно, что такие громадные силы тратятся на такие бесцельности. Больно, что ты своим золотым пером выводишь эти плюгавые имена и фамилии, больно, что ты тратила время на изучение их скудоумной продукции. <...> В эти дни, когда я буквально был при смерти, я много думал о тебе по-стариковски, прощально, и надеюсь, что хотя бы поэтому ты простишь мне мою отцовскую правду".

Примерно в то же время на своем "нелюбимом" "Мастерстве Некрасова" он перефразировал для нее в дарственной надписи: "В насмешливом и дерзком нашем веке Великое, святое слово Дочь".

* * *

Мои знакомые спрашивают иногда о ее реакции на политические события и фигуры последних лет. Что сказать? Лидия Корнеевна трогательно хвалила Горбачева за "антиалкогольную кампанию" по той единственной причине, что "люди же спиваются". Она не разрешала особенно сильно ругать Михаила Сергеевича, помня Герцена, который был "с теми, кто освобождает и пока освобождает" (не ручаюсь за точную расстановку слов). Хотя, по-моему, неизлечимые "углубить" и "начать" нашего последнего генсека и первого президента тоже приводили ее в отчаяние.

Ее, как и всех здравомыслящих людей, надолго ужаснул Чернобыль и межрегиональные войны. Ее интересовало, читал ли Ельцин "Архипелаг ГУЛАГ".

И - Чечня. Чечня 94-95-го. Я помню, как она сказала в телефонном разговоре, что кровь этой войны, замешенная на лжи и подлости, перельется через границу столетия. И говорила о том, как не хватает России Андрея Дмитриевича Сахарова, тосковала о нем - и за себя и за других, неизвестных.

И еще я помню, как ее мучили красные знамена и портреты Ленина-Сталина под ее окнами на Тверской. Мучили физически. Ведь теперь она их, к несчастью, видела, хоть и плохо, но видела, - после спасительного колдовства С. Н. Федорова.

Она не успела додержать корректуру нескольких десятков страниц третьего тома "Записок об Анне Ахматовой".

"Но я не теряю надежды..."

* * *

В дни ухода Лидии Корнеевны ее друг "с тридцатипятилетним стажем" поэт Владимир Корнилов написал стихотворение об их бесконечных разговорах-спорах. Так о чем же спорили единомышленники?

Долгие дискуссии по проводу
Не о долге и не о правах,
Не о счетах к Берии-Андропову,
Больше - о поэтах и стихах.

Я не могу говорить о своих догадках, вычитанных мною из ее же стихов. О, быть может, одной из самых сокровенных и горьких ее тайн. О ее беззащитно-возвышенном одиночестве. Но ведь рядом были друзья и самоотверженные близкие, о каких можно мечтать только в очень счастливых снах. Они любили ее, она любила их...

"Павлу Крючкову с пожеланиями успехов на трудных путях и перепутьях российской словесности - с предупреждением, что все пути и перепутья невыносимы, безрадостны, не дают ни покоя, ни счастья, ни при каких обстоятельствах - даже в случае удачи - и все же... раз ступили - уже никуда не денетесь. Продолжайте! Л. Чуковская 15.IX.93". Такая надпись оставлена мне на экземпляре журнала "Нева", где начали публиковать второй том "Записок об Анне Ахматовой".

Я заканчиваю эти заметки в зимние дни уже ушедшего века. "Чем хуже этот век предшествующих..." Идет снег. Лидия Корнеевна очень любила снег, даже хотела, кажется, свою стихотворную книгу так и назвать: "Сугроб". И в ее повести "Спуск под воду" снег - главный "действующий образ". Я думаю, что снег каким-то волшебным образом усиливал ее внутреннюю связь с погибшим от чекистской пули мужем, талантливейшим российским ученым-физиком.

Там будет мост - дорога из дорог -
Цветущая большими фонарями.
И на перилах снег. И кто б подумать мог?
Зима и тишина, и звездный хор над нами!

Ему был 31 год, когда его убили, а она все свои последние годы все писала и писала свою главную Долговую книгу - "Прочерк". (Теперь глава из этой книги опубликована в № 9 журнала "Звезда" за 1999 год.) Прочерк - это "запись" в графе "Причина смерти".

Вероятно, снег падает сейчас и на военных, и на орудия, и на кромку окопа. И на зонтик, раскрытый над головой какого-нибудь российского политика, и на тех, кто внимательно следит за его "рейтингом"...

Как все-таки странно, что она, которая так много сделала (и просто своим присутствием, и - главное! - своей удивительно прозрачной публицистикой) для освободительного демократического движения, сегодня так редко упоминается в перечне исторических имен и мероприятий.

Может быть, такой чистоте не то что учиться, - ее еще и распознать для себя в нынешнем свете трудно?

На днях мы говорили о ней, Лидии Корнеевне Чуковской, с человеком, которого в нашем музее за глаза называют "ее учеником". С Сергеем Васильевичем Агаповым, мастером-инструментальщиком завода АЗЛК, одним из самых тонких и чувствительно-образованных людей, которых я видел. Они дружили с 1978 года. Лидия Корнеевна занималась литературой с ним так, как, может быть, могли бы заниматься с учениками "на дому" только в "очень дореволюционную пору". Я заговорил о стихах Лидии Чуковской, которые так люблю, и Сергей Васильевич отозвался ее живым поэтическим голосом:

Летит, серебрится снежок.
Квадратная ходит лопата.
Опять этот нежный ожог -
Снег, неба с землею расплата.
За праздно пролитую кровь
Не будет ни мзды, ни прощенья.
Небесная сыплет любовь -
Снег, белое это забвенье...

Дом Чуковского в Переделкине.
Декабрь 1999 г.

Павел КРЮЧКОВ

Яндекс цитирования