Двое

Княжий внук и внучка прачки


О Симонове пишут до сих пор, в основном ссылаясь на его предсмертные надиктовки "Глазами молодого человека своего времени". В работе Л. Чуковской "Полгода в "Новом мире" Симонов предстает тем самым молодым человеком, правда, увиденным другими глазами.

"28.11.46

Совсем редакционный день.

В 2, как условились, меня принял Симонов. Сначала дал список поэтов, у которых надо добыть стихи не позже 15 декабря - по три от каждого - лирические и "без барабанного боя".

- Я хочу сделать подборку "в защиту лирики". В конце концов двадцать поэтов вряд ли обругают, а если обругают, то редактора - что ж, пусть… Потом дал мне папку:

- Сядьте в уголке и разберитесь в этих стихах - я уж совсем запутался.

Я села в углу, за шкафами, где корректоры. Стала разбираться. Отобрала кое-что получше. Сунулась снова к Симонову.

- Мы с вами послезавтра запремся и все почитаем, приходите. А сейчас я должен торопиться домой: сегодня день моего рождения.

- Поздравляю. Сколько же вам лет?

- Тридцать один".

За 3 месяца до этой дневниковой записи Л. Чуковской было опубликовано постановление ЦК об Ахматовой и Зощенко. И в такой тягостной обстановке вновь назначенный главный редактор собирается печатать в "Новом мире" нечто вроде небольшой современной поэтической антологии. План до отчаяния смелый, и поначалу Симонов и особенно приглашенная им в журнал Чуковская убеждены, что он удастся.

В личности Симонова было немало привлекательных черт. Недаром в первый день знакомства Чуковская им очаровывается. И это понятно: Симонов был хорошо воспитан, вежлив, добр и внимателен, и всегда, насколько это было для него возможно, готов помочь. Мой покойный друг, редактор отдела поэзии "Советского писателя" Виктор Фогельсон, рассказывал мне, как в издательство явился милиционер выяснить, работала ли у них некая женщина. Да, работала, была корректором, ответили ему, но давным-давно вышла на пенсию. "Я ее участковый, - объяснил милиционер. - Год назад она умерла, а ей по-прежнему каждый месяц приходят от писателя Симонова почтовые переводы".

Не думаю, что многие способны на такое анонимное добро. Даже сын писателя Алексей, нынешний председатель Фонда защиты гласности, узнал об этой истории от меня. Симонов был человеком широким. И не только в быту. Желание сразу после ждановского постановления защитить лирику говорит и о широте души, и о немалой редакторской, да и человеческой смелости.

Однако замысел Симонова был обречен. Когда-то в армии нас учили: командир должен отдавать лишь те приказы, которые могут быть выполнены. И Симонов, сын царского генерала, да и сам военная косточка, разумеется, это армейское правило помнил. При всех своих мечтах и надеждах Симонов себя подстраховывал. Понимая, что его будет заносить, он сделал своим замом А.Ю. Кривицкого, не столько литератора, сколько цензора, и тот ретиво выполнял в журнале церберские обязанности. Он-то и провалил антологию. И настоял на увольнении Л. Чуковской.

Л.К. Чуковская - К.М. Симонову

Направленность Вашей деятельности представляется мне благородной - но то, что Вы отстраняете меня от заведования отделом именно сейчас, означает в данной ситуации, что Вы санкционировали "линию" т. Кривицкого относительно меня и моей работы, - я же с такой оценкой всего происшедшего согласиться никак не могу…

Всего хорошего, Константин Михайлович, желаю Вам счастливого труда и благодарю за доброе расположение ко мне, которого я не могу не ценить…
28.04.47

Дорогая Лидия Корнеевна!

Я прошу у Вас прощения, что так долго не отвечал на Ваше письмо. Причина тому не сознательная невежливость моя, а какое-то внутреннее желание оттянуть с этим делом, поискать выхода, каким все-таки все могло бы "образоваться".

Я несколько раз передумал Ваше письмо и пришел к выводу, что, серьезно говоря, Вы, конечно, правы.

Мне остается от души поблагодарить Вас за все, что Вы сделали, за Вашу большую и дружескую помощь мне. Прошу Вас так же искренне принять эти слова, как искренне я их говорю.

Глубоко уважающий Вас
Ваш Константин Симонов
16 мая 1947 года

Совсем по-некрасовски: Суждены вам благие порывы,/Но свершить ничего не дано. Почему так выходило почти со всеми смелыми симоновскими начинаниями? Почему они либо срывались, либо заканчивались покаяниями?

Мне кажетсЯ, Что в основе Частых покаяний Константина Симонова лежала его ранняя статья "Поиски читателя", напечатанная 15 января 1938 года в "Литературной газете". Об этой статье никто никогда не вспоминал, и сам автор в надиктовке "Глазами молодого человека…" ее не упомянул. На первый взгляд статья представляла собой всего лишь разбор поэмы Ильи Сельвинского "Челюскиниана". Удивляло, что мало кому известный поэт резко набрасывается на маститого мэтра: "Творчество Сельвинского вызывает очень противоречивое отношение. Поэт большой силы и страстности, он в то же время наделен целым рядом крупнейших недостатков… Несмотря на всю их очевидность, ошибки такого поэта, как Пастернак, не вызывают во многих из нас подобного чувства досады. Их можно и должно критиковать, но волноваться, досадовать на них я не могу, ибо ошибки Пастернака, собственно, не являются ошибками - это только частности, отражение его общего, по своим философским основам, далекого от нас мировоззрения".

Вот где подтекст статьи!

"В последнее время очень часто сопоставляют Сельвинского с Пастернаком. Это несправедливо по отношению к обоим. Пастернак - поэт, лишенный подлинно гражданского пафоса и обративший всю свою страсть на формальные изыски, в противоположность Сельвинскому имеет свой круг читателей. Этот круг чрезвычайно узок - но он существует. К нему (не считая мальчиков и девочек, подвизающихся на литературных задворках) принадлежит некоторая незначительная часть нашей интеллигенции, люди, может быть, и полезные в области работы, но на отдыхе позволяющие себе, по старой привычке, поэстетствовать над "Высокой болезнью". Такого круга читателей у Сельвинского нет, и очень хорошо, что нет. Сельвинский, при всех своих заблуждениях, поэт ищущий и волнующийся, поэт, живущий большими широкими интересами. Такой поэт не может довольствоваться камерным кружком поклонников, он должен искать пути к сердцу массового читателя".

Если вспомнить, что происходило в начале 1938 года, станет ясно, зачем нужна была эта статья. Но сначала о ее названии. Слова "Поиски читателя" для литературного круга четко ассоциировались со сборником Николая Тихонова двадцатых годов "Поиски героя". Казалось бы, при чем тут Тихонов? Ведь о нем в статье ни слова… Однако он в ней присутствует, правда, за кадром. В январе 38-го у всех литераторов были еще на слуху строки Багрицкого: А в походной сумке - Спички и табак./Тихонов, Сельвинский, Пастернак, которые на Первом съезде писателей (1934 г.) цитировал Бухарин, призывая литературную молодежь равняться на этих поэтов.

К середине января 1938 г. Бухарин уже был арестован; и чтобы триада Тихонов, Сельвинский, Пастернак не стала триадой врагов народа, необходимо было разделить вознесенных Бухариным лириков.

В те времена другой прессы, кроме партийной, в стране не существовало, и любое печатное слово автоматически становилось партийным указанием. То, что Союз писателей считался вроде бы организацией беспартийной, а его орган "Литературная газета", соответственно, беспартийным изданием, значения не имело. Симонову, 22-летнему студенту Литинститута, дали право критиковать.

Этой статьей, мне кажется, молодой Симонов, возможно, сам того не желая, подписал договор с дьяволом и разорвать его, как ни пытался, уже не мог. Вряд ли он не понимал, что фраза "… ошибки Пастернака, собственно, не являются ошибками - это только частности, отражение его общего, по своим философским основам, далекого от нас мировоззрения" в 38-м году была более чем достаточна для ареста.

Но, видимо, в редакции "Литературной газеты" Симонову объяснили: над всей триадой сгустились тучи и следует спасти Тихонова, выручить Сельвинского и пожертвовать Пастернаком, который не наш человек.

19 марта (через два месяца после симоновской статьи) в Ленинграде был арестован Николай Заболоцкий как член возглавляемой Николаем Тихоновым террористической организации. Да и Сельвинский впоследствии рассказывал мне, что в тот год каждую ночь ожидал, что за ним придут.

Не могу утверждать, но вполне возможно, симоновская статья "Поиски читателя" какую-то роль в тогдашнем литературном раскладе сыграла. В конце 38-го Николай Тихонов был награжден орденом Ленина, Сельвинский получил Трудовое Красное Знамя, Пастернак не получил ничего, но вряд ли это его опечалило.

Запись Л. Чуковской от 14 мая 1947 г.

"Пастернак - мне о разговоре с Симоновым в "Новом мире". (Я уже там в то время не работала.)

Б.Л.:

- Я ему говорю: "Неужели вы не понимаете, что я беспартийный не случайно? Что же вы думаете, у меня ума не хватает, чтобы подать заявление в партию? Или рука правая отсохла? Неужели вы меня хотите заставить на пленуме это объяснять? Ну что же, я объясню, потом меня сотрут в пыль, и вы будете иметь удовольствие при этом присутствовать…

- Единственные были в нашем разговоре человеческие слова - это о встрече Симонова с моей сестрой в Англии. Она пришла к ним, когда их принимали в Оксфорде. Вошла женщина и с нею два мальчика. Симонов сказал: "Два красивые мальчика". И они говорят по-русски. Вот это меня потрясло… Значит, она их научила по-русски. Они родились и выросли там".

В те времена даже главному редактору советского журнала незапланированная встреча с эмигранткой сулила неприятности, но Симонов на эту встречу пошел. И это не случайный для него эпизод.

Приведу еще один пример. В 70-х годах Симонов был в Испании и перед отлелом в аэровокзале заметил, что его переводчица судорожно листает какую-то книгу. Оказалось, это "Архипелаг ГУЛАГ".

- Вам ее не провезти, - сказал Симонов. - Дайте мне, через неделю позвоните и я вам ее верну. И вернул.

Это поведал мне мой приятель, сослуживец мужа переводчицы.

Симонов был храбрым человеком и доказал это не только на фронте. Но если бы все решала лишь личная храбрость. Нет, смутное время требовало ясности в отношении к простым и старомодным понятиям - честь и совесть.

В только Что вышедший двухтомник Лидии Чуковской включена работа "Поиски мировоззрения".

"Впервые я соприкоснулась с ОГПУ, когда мне исполнилось 19 лет. Если не считать ЧК. Но тогда, в моем детстве, к нам дважды являлись с обыском солдаты, матросы и чекисты, так сказать, в общем порядке: тогда, в 18-м, 19-м, 20-м, постоянно производились обыски в буржуйских квартирах. Ну а писатель, он кто? Буржуй, известно.

Являлись тогда не ко мне, разумеется, а к Корнею Ивановичу. Меня же в первый раз арестовали совсем в другое время: военный коммунизм миновал, царил НЭП". Сравним с надиктовками Симонова. Там тоже обыски, аресты родственников, недолгое пребывание в тюрьме симоновского отчима, однако авторские выводы из этих событий диаметрально противоположны.

Пытаясь обрести мировоззрение, отсутствие которого представлялось ей постыдным, Лидия Чуковская пробует читать Гегеля, Фихте, Фейербаха. "Я слышала, что мировоззрение добывается умными людьми из философии - и вот встаю по будильнику в семь утра, чтобы урвать лишний час и поспеть к открытию Библиотеки, к девяти… Среди студентов у меня много друзей. Но они от моих философских поисков отмахиваются. Хотя так же, как и я, считают марксистские брошюрки и лекции ничем не сопряженной с окружающей жизнью, некстати напяливаемой на живую жизнь и на искусство отвлеченной выдумкой. Нудь. Скучища!"

В поисках мировоззрения она попадает на собрание анархистов, туда Чуковскую завлекает ее подруга Катя Б-на. И та же Катя Б-на тайком от Чуковской печатает на машинке ее отца Корнея Ивановича анархистскую прокламацию. Обеих арестовывают. Чуковскую держат в тюрьме, потом отправляют в ссылку, которая дается ей едва ли не тяжелей тюрьмы, однако она настойчиво запрещает отцу хлопотать о ней отдельно, поставив условием своего возвращения в Питер одновременное возвращение и подруги Кати Б-ной. А когда через 11 месяцев Чуковскую привезли в Ленинград и обещали, если она напишет заявление, мол, в антисоветских сборищах не участвовала, ей разрешат жить дома и продолжать учебу - она никаких бумаг не подписала.

"…Что-то, помещающееся не в голове, а где-то - не знаю где! - властно и бесповоротно учило меня: им ничего нельзя давать, никаких подписок и расписок, и не потому, что я собираюсь нарушить обещание (я уже тогда сообразила: путь политического деятеля - не мой путь), а потому, что они негодяи, нелюдь, нечисть, насильники, что они преследовали интеллигенцию, высылали ее, расстреливали - расстреляли же Гумилева! и кронштадтцев расстреляли, хотя те поднялись защитить справедливость - и у них в сейфе не должен храниться мой, что бы то ни было обещающий почерк. Это было что-то вроде суеверия "чур меня", вроде дурацкой приметы: перебежит тебе дорогу черная кошка - бойся… А может быть, это - что-то вроде зачатков мировоззрения?"

Лет сорок назад, находясь под магией слов Толстого, мол, "проза Пушкина гола", я пытался доказать своему другу критику Бенедикту Сарнову, мол, Марья Ивановна Миронова, героиня "Капитанской дочки" - фигура невыразительная. Скорее бледная тень, чем фигура. Тогда Сарнов показал мне абзац: "Как изволите видеть, Алексей Иванович, конечно, человек умный, и хорошей фамилии, и имеет состояние; но как подумаю, что надобно будет под венцом при всех с ним поцеловаться… Ни за что! Ни за какие благополучия!" Что тут было возразить? Бледная фигура обладала стойким, ясно выраженным мировоззрением. К слову, она была из простых: ее отец, "вышедший в офицеры из солдатских детей, был, - как сообщает Пушкин, - человек необразованный и простой, но самый честный и добрый".

Я привожу мысли 20-летней девушки и статью 22-летнего юноши именно потому, что это, как мне кажется, предопределило всю дальнейшую судьбу и той, и другого.

Сегодня много говорят и пишут о потере в пореволюционное время чести и достоинства, потому что этими качествами обладало лишь уничтоженное дворянство. Но как в схожих обстоятельствах разнятся ощущения юной Чуковской, внучки прачки, и юного Симонова, княжеского внука!

Должно быть, честь и совесть определяются не происхождением.

Владимир Корнилов