ИС: Литература и общечеловеческие ценности, Самара,
Издательство "Самарский университет", 1996, стр. 148

N.B. Публикуемая статья является частью дипломной работы, посвященной творчеству Л.К. Чуковской.

"НЕБЕСА ПОЭЗИИ" И "ЗЕМЛЯ НРАВСТВЕННОСТИ"

О мемуарах Л.К.Чуковской

Мы пережили новый бум мемуарной литературы. За последние годы напечатано их множество. Одно перечисление воспоминаний, напечатанных только в журналах, займет десятки страниц. В 1974 году журнал "Вопросы литературы" проводил "круглый стол", посвященный мемуарной литературе, и многие критики отмечали упадок интереса к ней читателей. Сейчас мы стали свидетелями обратного. Многие издательства, многие "толстые" журналы продолжают печатать их. А.И.Солженицын основал и собрал уникальную "Всероссийскую мемуарную библиотеку" - это центр, где собираются и хранятся, каталогизируются и готовятся к печати воспоминания наших соотечественников, живущих в России и за рубежом.

Одной из причин этого бума является то, что мы на долгие годы были лишены своей истории - полной, а не дистиллированной. Несмотря на субъективность этого жанра, с его помощью современные читатели лучше узнают, понимают свое прошлое. Кроме социальных, исторических факторов, есть и чисто литературные. Еще в двадцатые годы Марина Цветаева писала: "Вымышленные книги сейчас не влекут"1.

Ю.Н.Тынянов размышлял об общих проблемах литературного процесса, о законах движения литературы во времени. Новая литературная эпоха меняет сложившуюся ранее шкалу ценностей: "... текучими здесь оказываются не только границы литературы, ее "периферия", ее пограничные области - нет, дело идет о самом "центре".., новые явления занимают именно самый центр, а центр съезжает на периферию. В эпоху разложения какого-нибудь жанра он из центра перемещается в периферию, а на его месте из мелочей литературы, из ее задворков и низин выплывает в центр новое явление..."2. Л.Я.Гинзбург, посвятившая много работ изучению мемуарной литературы, продолжая мысль своего учителя, пишет: "Непрерывная связующая цепь существует между художественной прозой и историей, мемуарами, биографиями, в конечном счете - бытовыми, "человеческими документами". Соотношение это в различные эпохи было сложным и переменным. Литература, в зависимости от исторических предпосылок, то замыкалась в особых, подчеркнуто-эстетических формах, то сближалась с нелитературной словесностью"3. Так Л.Гинзбург свела воедино литературные и исторические предпосылки выдвижения жанра мемуаров в центр литературного развития.

В конце восьмидесятых годов Л.Гинзбург в своих дневниках отмечала то, что сейчас уходит на второй план традиционная реалистическая проза, а "...прямой разговор о жизни - в разных его формах и косвенные формы прямого разговора - единственное, что пока современно"4. Одна из форм "прямого разговора" - это мемуарная литература. Мемуары - жанр особый, он вбирает в себя различные свойства других жанров.

Одна из существенных особенностей жанра мемуаров - это особое положение образа автора. В мемуарах интересна сама личность, ее индивидуальные, ни на кого не похожие черты, и не только того, о ком рассказано, но и того, кто рассказывает. Это "кто" не менее важно, чем "о ком".

Мемуары имеют большое сходство и с публицистикой, и с лирикой, с теми родами, жанрами литературы, где субъективное, авторское начало играет главную роль. Не зря крупнейший исследователь и поэзии, и мемуарной литературы Л.Я.Гинзбург писала: "Мемуарная литература подобна поэзии открытым и настойчивым присутствием автора"5. Все пишущие о мемуарах отмечают эту особенность жанра. Критик А.Василевский в статье, посвященной воспоминаниям, пишет, конечно, с иронией, что "...самые интересные, ценные мемуары те, в которых автор рассказывает нечто, что только он один и может рассказать, получается, что самые ценные мемуары суть самые недостоверные..."6. Это А.Василевский считает основным парадоксом мемуарной литературы. При большом сходстве лирического героя и автора в мемуарах между ними есть очень существенное различие. В мемуарах важна личность автора, его неповторимый взгляд на лица и события, в мемуарах интересен не столько факт, сколько взгляд на этот факт. В лирике читательское восприятие совершенно иное. "В лирическом стихотворении читатель хочет узнать не столько поэта, сколько себя. Отсюда парадокс лирики: самый субъективный род литературы, она, как никакой другой, тяготеет к всеобщему."7.

Мемуары, как никакой другой жанр, дают понять, почувствовать то, что этическая позиция художника - та реальная почва, на которой вырастают эстетические ценности. Они напоминают об идеале, который выработало человечество за века своей истории, - о гармонии истины, добра и красоты. В этом контексте особый интерес представляет творчество Л.К.Чуковской, и в первую очередь - ее "Записки об Анне Ахматовой".

Л.К.Чуковская делала и делает разнообразную литературную работу: она критик и поэт, публицист, литературовед, редактор, прозаик, мемуарист. Мне хочется остановиться на мемуарах, в них наиболее полно выражается, на мой взгляд, ее личность - и творческая, и гражданская. Многим современникам во всем мире она известна как общественный деятель, как защитник свободного русского слова. К сожалению, эта слава во многом заслонила ее писательскую деятельность, хотя эти две грани неразрывно связаны. Ее публицистика - открытые письма - написаны языком настоящего писателя, ее художественные книги - это и гражданский подвиг.

В тридцатые годы Л.К.Чуковская написала свою повесть, в которой правдиво изображена трагическая действительность. В.А. Каверин писал в воспоминаниях: "То, что Чуковская в 1938 году написала "Софью Петровну", кажется мне чудом"8. Разобраться, как происходило это чудо, помогает, наверное, самая известная книга Л.Чуковской. Это "Записки об Ахматовой". Она до сих пор еще целиком не вышла в России. Первый том (1938-41 годы) напечатан и журнале "Нева", и в издательстве "Книга", II том (1952-62 год) печатает снова журнал "Нева" в 1993 году, а когда появится Ш (1963-66 годы) - неизвестно. У "Записок", действительно, трагическая судьба, как у многих других литературных памятников нашей культуры. Во времена, когда имя автора было под запретом, их цитировали, но не брали цитаты в кавычки, сборники А.Ахматовой выходили, а редакционный труд Л. Чуковской просто присваивали. Теперь "Записки" публикуются, но традиции бессовестного воровства продолжаются. В новом предисловии к своим воспоминаниям, написанном в марте 1993 года, и в газете "Известия" Л.Чуковская пишет: "То в одной, то в другой статье или книге об Анне Ахматовой читаю я присвоенные автором слова Анны Андреевны (или даже мои) без ссылки на "Записки". Имя мое шестнадцать лет было под запретом - кто хочет, бери, что хочешь! Теперь имя разрешено. Однако цитатами без ссылок на мою работу по-прежнему пестрят чужие статьи и воспоминания"9.

Сейчас, особенно в год столетия поэта, выходит огромное количество воспоминаний об Ахматовой. Но и на этом пестром фоне "Записки об Анне Ахматовой" остаются книгой особенной. Они разрушают все традиционные представления о мемуарной литературе: это мемуары и дневник одновременно, это каждодневные записи разговоров с А.Ахматовой.

Хорошо известно, что А.Ахматова с большим недоверием относилась к мемуаристам, в ее дневнике можно прочитать такие строчки: "Что касается мемуаров вообще, я предупреждаю читателя, двадцать процентов мемуаров так или иначе фальшивки. Самовольное введение прямой речи следует признать деянием, уголовно наказуемым..."10. Речь поэта записать трудно, почти невозможно. Но Л.Чуковская пишет о том, что высказывания А.Ахматовой "...не пересказаны, а воспроизведены слово в слово... Я приходила к Ахматовой без микрофона, но в моем распоряжении был другой аппарат неменьшей силы: в детстве, отрочестве, юности постоянно работающая память на слова, стихи, на прозу" (1993, N 4. С 57). Память у Л.Чуковской действительно уникальная, и во многом благодаря ей мы имеем современные наиболее полные сборники А.Ахматовой. Многие стихи, написанные в тридцатые годы, сохранились только в памяти Л.Чуковской. Она пишет: "Анна Андреевна, навещая меня, читала мне стихи из "Реквиема" тоже шепотом, а у себя в Фонтанном доме не решалась даже на шепот: внезапно посреди разговора она умолкала и, показав глазами на потолок и стены, брала клочок бумаги и карандаш; потом громко произносила что-нибудь очень светское.., потом записывала быстрым почерком и протягивала мне. Я прочитывала стихи и, запомнив, возвращала их ей. "Нынче такая ранняя осень", - громко говорила Анна Андреевна и, чиркнув спичкой, сжигала бумагу над пепельницей" (1989. N 6. С.4-5).

И в последующие годы А.Ахматова часто обращалась к помощи Л.Чуковской, чтобы та ей помогла вспомнить стихотворные строчки. Во втором томе есть такой вот комический эпизод: "Жалуясь, что безнадежно забыла какие-то первые четыре строчки, Анна Андреевна потребовала, чтобы я их вспомнила. Я ей толкую: это стихотворение вы мне сейчас прочитали в первый раз! А она повторяет: - Но постарайтесь пожалуйста... Я вас прошу. Тут не хватает всего только четырех строк... Для вас это пустяки. Вы моя последняя надежда" (1983. №5-6. С. 103). Но в этом эпизоде не так уж много юмора. Ахматова забыла свои строчки не потому, что по рассеянности потеряла рукописи, а потому, что эти рукописи были просто невозможны.

Не только рукописи были невозможны, сама жизнь казалась ирреальной, невозможной. Вот как о недавнем прошлом размышляет А.Ахматова в 1956 году: "Шекспировские драмы - все эти эффектные злодейства, страсти, дуэли - мелочь, детские игры по сравнению с жизнью каждого из нас. О том, что пережили казненные или лагерники, я говорить не смею. Это не называется словом" (1993. N 5- 6. С.130).

Об этих страшных годах написан первый том "Записок об Анне Ахматовой". В 1956 году в предисловии к первому тому Л.Чуковская пишет: "Мои записки эпохи террора примечательны, между прочим, тем, что в них воспроизводятся полностью только сны. Реальность моему описанию не поддавалась; больше того - в дневнике я и не делала попыток ее описывать. Дневником ее было не взять, да и мыслимо ли было в ту пору вести настоящий дневник? Содержание наших тогдашних разговоров, шепотов, догадок, умолчаний в этих записях аккуратно отсутствует" (1989. №6. С.5). О сложности, о невозможности фиксировать это время пишет автор, но все же время присутствует в дневнике.

Л.Чуковская пишет, что мир вокруг нее в те годы был страшен и жесток, но "среди окружавшего меня презренного, фантастического, смутного мира она (Анна Ахматова) одна казалась не сном, а явью, хотя она в это время и писала о призраках. Она была несомненна, достоверна среди всех колеблющихся недостоверностей" (1989. №°-С.5). Это из предисловия, написанного в 1966 году. А в 1938 Чуковская пошла к Ахматовой "по делу". "Дело" - это то, что неожиданно соединило двух женщин. "Дело" - это хлопоты об арестованных: Льве Николаевиче Гумилеве, сыне Ахматовой, и Матвее Петровиче Бронштейне, муже Чуковской, которым посвящен особый раздел "Записок" - "Но крепки тюремные затворы" (1989. N6. С.63-64). "Никогда я не думала, что с детства зная наизусть ее стихи, собирая ее портреты, когда-нибудь пойду к ней "по делу", - пишет автор (1989. №6. С.5). Чуковская попадает на квартиру своего любимого поэта и видит: "Общий вид комнаты - запустение, развал. У печки кресло без ноги, ободранное, с торчащими пружинами. Пол не метен. Красивые вещи - резной стул, зеркало в гладкой бронзовой раме, лубки на стенах - не красят, наоборот, еще более подчеркивают убожество.Единственно, что красиво, - это сама хозяйка". (1989. N6. С.6). . На протяжении всего повествования Чуковская подчеркивает красоту, красоту и силу своей героини, своего друга. Если посмотреть на фотографии Ахматовой тридцатых-сороковых годов, то ее вряд ли можно назвать действительно красивой. На этих фотографиях - и известный горбоносый профиль, и ахматовская царственность, но главное в лице поэта - боль. Можно ли говорить о силе, когда сама Чуковская часто произносит такие слова, как "беспомощность"? Или пишет, например; "Она ведь ничего не умеет, ровно ничего не может. Даже и в городском быту, даже и в мирное время" (1989. N 7. С. 141). Ахматова боится сама перейти улицу, перешагнуть порог. Она все время чувствует приближение душевной смуты, ее одолевают разные болезни. Но Чуковская настаивает на силе Ахматовой. Так в чем же она?

Женщин окружает гибельная действительность, дни покрыты мраком. В один из таких дней Лидия Корнеевна узнает, что ее мужа уже нет на свете, что "десять лет без права переписки" означает расстрел. Даже город кажется двум женщинам большим символом беды, какой-то мнимой реальностью. "Ленинград вообще необыкновенно приспособлен для катастрофы, - сказала Анна Андреевна. -Эта холодная река, над которой всегда тяжелые тучи, эти угрожающие закаты, эта оперная страшная луна... Черная вода с желтыми отблесками света" (1989. №6. С.21). В этом страшном городе немолодая беспомощная женщина пишет удивительные стихи. "Пишет стихи" - совсем неподходящие слова. Она учит их наизусть, дает выучить ближайшим друзьям и сжигает. Прежние стихи Ахматовой я знала наизусть с детства, а новые вместе с движением рук, сжигающих бумагу над пепельницей, вместе с горбоносым профилем, четко вычерченным синей тенью на белой стене пересыльной тюрьмы, входили теперь в мою жизнь с такой же непреложной естественностью, с какой давно уже вошли мосты, Исаакий, Летний сад или набережная" (1989. №6. С.5). Чуковская, как никто другой, понимает, насколько сложен путь поэта, понимает, что все слабости Ахматовой не от бессилия, а от напряженной внутренней жизни. Поэт и критик Владимир Адмони в своих воспоминаниях писал: "Как у многих женщин, но несравненно сильнее и неотступнее, в душе Ахматовой жила стихия боязней, испугов и страхов, постоянное ожидание беды - ожидание, обостренное до предела... Но вот что главное: эти боязни, испуги и страхи были лишь вторым, но не последним, не окончательным слоем облика и душевного строя Ахматовой. За ним таился еще глубинный слой, самый главный и самый значительный. Этим внутренним слоем была твердость, мужественная твердость и гордость. И сила, не исключавшая, правда, и гибкости"11. Так написал друг Ахматовой в восьмидесятые годы, спустя два десятилетия после ее смерти. Чуковская сразу почувствовала этот "глубинный слой".

"Мне кажется, Ахматова постоянно, как заклинание, твердила про себя пушкинское "Не дай мне Бог сойти с ума..." Ум ее был трезв, ясен, проницателен. И именно поэтому сознание ее было преисполнено ужасом перед совершающимся (которого не видели другие) и ужасом перед возможностью утраты рассудка. Ахматова яснее других чуяла и осознавала происходящее, действительность была чудовищна" (1989. N 6. С.67). И при всем этом Ахматова писала гениальные стихи.

Сама Ахматова так размышляла о своей судьбе: "Лирический поэт идет страшным путем. У поэта такой материал: слово... Слово - гораздо более трудный материал, чем, например, краска. Подумайте, в самом деле: "ведь поэт работает теми же словами, какими люди зовут друг друга чай пить. Путь поэта - это всегда шаг в неизвестность, всегда - риск. Голый человек на голой земле" (1989. №7. С. 100).

И на этом трудном пути Ахматова встретила Чуковскую, которая стала ей другом, собеседницей, редактором. Лидия Корнеевна учила все ахматовские строчки, которые та боялась записывать. И как-то Анна Андреевна сказала Лидии Корнеевне: "У меня такое впечатление, что вы знаете мои стихи наизусть за пять минут до того, как я их напишу. За десять, может быть, и нет, но за пять - безусловно" (1989. №6. С.34). У какого еще поэта был такой друг?

Н.Я. Мандельштам писала в своих воспоминаниях, что в эпоху "звериного страха" "были отдельные люди, которые оставались людьми, единицы, капли в море... не все превратились в нелюдь… В таких условиях человек познается быстрее и легче, чем там, где, спрятавшись под условные формы приличных фраз и приличного поведения, нелюдь может гримироваться под человека"12.

Тюремная очередь, аресты, обыски "проверили" и подружили А.Ахматову и Н.Мандельштам, А.Ахматову и Л.Чуковскую.

Чуковская пишет, что в ее дневнике настоящая жизнь отсутствует, а "литературные разговоры в моем дневнике незаконно вылезли на первый план" (1989. N 6. С.41). Но рискну поспорить с самим автором. Вот какой любопытный диалог записывает Л.К. Чуковская:

"Я спросила:

- А вы не находите - странно устроена душа человеческая: стихи, даже самые великие, не делают автора счастливым? Ведь вот Пушкин: он ведь знал, что это он написал "Медного всадника", - и все-таки не был счастлив.

- Не был. Но можно сказать с уверенностью, что больше всего на свете он хотел писать еще и еще..." (1989. N 6. С. 36).

И вот писательская жажда "писать еще и еще" помогали Чуковской и Ахматовой выжить в эпоху террора.

Самый "урожайный" год в творчестве А.Ахматовой был сороковой. Она написала столько в этот год, сколько было создано до этого за семнадцать лет. Стихи помогали жить. В страшные годы сталинского террора книги оказались по-настоящему верными друзьями, помогли сохранить человеческое достоинство. Суждения А.Ахматовой о литературе очень своеобразны и интересны. Они иногда бывают незаслуженно резки. У нее было личное пристрастное отношение к литературе. Вот как об этом пишет К.И.Чуковский: "Ее отзывы о книгах, о писателях всегда восхищали меня своей самобытностью. В них сказывался свободный проницательный ум, не поддающийся стадным влияниям. Даже не соглашаясь с нею, нельзя было не любоваться силой ее здравого смысла, причудливой меткостью приговора"13.

Об этом же писала Л.Я.Гинзбург: "Здесь характерна интимность, домашность культурных ассоциаций. В разговорах Анны Андреевны они свободно переплетались с реалиями быта, с оценкой окружающих, с конкретностью жизненных наблюдений"14.

Но друзьями и спасителями были не только Данте, Пушкин, Блок, Соллогуб, Достоевский, Джойс, но и собственные сочинения. Чуковская пишет: "Я сама в своих постоянных мыслях и в наших постоянных спорах о стихах утверждаю: если душа не тронута современной поэзией - она и на классическую не откликнется... Если не слышишь Блока, Маяковского, Ахматову, Пастернака, Мандельштама - то и Пушкина не услышишь, не научишься его воспринимать лично. Он останется всего лишь примером, образцом холодного совершенства" (1989. №7. С.110). Это личное отношение к поэзии объединяет обеих женщин. И даже такой странный вопрос о стихах: "Ну что? Распробовали?" (1989. №7. С.111) не кажется кощунственным в устах Ахматовой. Так она говорит о своем современнике, малоизвестном, но любимом поэте, графе Комаровском, со стихами которого она познакомила Чуковскую.

Чуковская записывает ахматовские и свои размышления о литературе. Она пытается как можно точнее передать слова поэта. Запоминает ее новые стихи. Помогает вычитывать корректуры так и не изданных в сороковые и тридцатые годы книг. Помогает в "тюремных" делах. Кажется, что себе самой мало места уделяет Чуковская в дневнике. Но это не совсем так. За каждой строкой видны ее взгляд, ее оценки, ее личность. Чуковская не только слушатель, но и участник всех литературных споров. В этих записках слышен голос художника. Четвертое февраля 1940 года отмечено в дневнике как большой день. Лидия Чуковская пишет: "Я читала Анне Андреевне свои исторические изыскания о Михайлове" (1989. №6. С.30). Но "Михайлов" - шифр. Здесь говорится о повести Лидии Корнеевны "Софья Петровна". Сначала автор повести чувствует себя неудобно перед великим поэтом. Но слезы Ахматовой и ее слова были для Чуковской самой дорогой рецензией в жизни: "Это очень хорошо. Каждое слово - правда" (1989. N 6. С.31).

Впоследствии Чуковская напишет, что повесть родилась, с одной стороны, случайно и неожиданно, но с другой - это был способ выживания в слепом и немом обществе. "Для каждого человека наступает час, когда правда берет за горло и навсегда овладевает душою. Со мной это случилось, когда в застенках родного города обильно полилась кровь. С опозданием я открыла глаза? Да, конечно... Открыла глаза и написала - хоть и "в стол" или, точнее, под землю, но все-таки написала "Софью Петровну", повесть об ослепшем обществе"15. Чуковская подчеркивает, что эта повесть написана не об отдельной женщине, а о судьбе народа в целом. Чуковская, хоть и отмечает свое несходство с героиней, но и говорит, что люди, подобные Софье Петровне, не виноваты в своей слепоте. "Когда из сознания народа изъяты все документы, вся литература, когда подлинная история целых десятилетий подменена вымышленной, то каждый ум брошен сам на себя, на свой личный опыт и работает ниже себя"16. Так Чуковская подчеркивает значение культуры для человека, эта культура и помогла ей выстоять в тяжелые годы. Об этом пишут и критики. М.Кораллов считает, что чудо возникновения повести Л.Чуковской в безмолвные тридцатые годы можно объяснить не только причастностью к общему горю, но и свободой от "великого страха", источник этой свободы критик видит "... сначала в духовной атмосфере семьи, не отделимой от интеллигенции России, в ощущении святости слова, которое восходит к традиции русской классики"17. О том же пишет литературовед Ю.Ф. Карякин в письме к Л.К.Чуковской: "Вы спасали и спасли честь и совесть нашего народа, честь и совесть русской интеллигенции, русской литературы, честь, совесть и достоинство русского слова - лучшего, может быть, что у нас есть. Слова, которое было и осталось - делом. Откуда это? Почему? Я не нахожу пока другого ответа, кроме: это от культуры, от многовековой культуры (нашей и мировой), ставшей Вашей и Ахматовой второй натурой, это - от верности Пушкину." 18.

Все это еще раз доказывает сложность взаимоотношений художника и времени, художника и народа. Литература, явившись средством спасения и сохранения души для самих художников, стала действительно общечеловеческой и народной. И не зря А.А.Ахматова писала:

Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл -
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.

Чуковская сохранила для всех нас поэзию Ахматовой, и во многом только благодаря ей, ее памяти мы имеем нынешние сборники Ахматовой. Также друзья Лидии Корнеевны сохранили ее повести. В блокаду, умирая от голода, люди передавали друг другу тетрадь с "крамольной" повестью. Чуковская писала, что в страшном хаотическом мире несомненной для нее была только Анна Ахматова. В сороковом году Чуковская записала об Ахматовой в дневнике: "Я думала о той статье, которую напишу когда-нибудь сама. Это будет статья о мужестве, женственности, о воле, о постоянном ощущении себя и своей судьбы внутри русской культуры, внутри человеческой и русской истории: Пушкин, Дант, Шекспир, Петербург, Россия, война... Она не может ни любить, ни ссориться в стихах, не указав читателю с совершенной точностью момент происходящего на исторической карте" (1989. №7. С. 100).

Нет, не зря литература занимает такое большое место в "Записках". Во втором томе, где многие исторические факты уже названы своими именами, где почти не осталось шифров и недосказанностей, все равно литература занимает главное место. "Можно даже сказать, что во втором томе еще одна героиня - "Поэма без героя". Это итоговое произведение поэта, которое Ахматова писала, переделывала до самой смерти. История и память - вот что в поэме Чуковская считает самым важным. Поэма во многом концентрирует особенности более ранней ахматовской поэзии. "Острое чувство истории, тоже всегда присущее Ахматовой, тут празднует свое торжество. Это праздник памяти, пир памяти. А что память нашей эпохи набита мертвецами, вполне естественно... История пережита автором интимно, лично - вот в чем главная сила "Поэмы". В поэме не вообще мертвые: убитые, замученные, расстрелянные, а ее мертвые, те, что когда-то делали живой ее жизнь, герои ее лирических стихов. Но это вовсе не превращает "Поэму" в цепь лирических стихотворений... Это только пропитывает эпос лирикой, делает поэму лирико-эпической, бездонно глубокой, хватающей за душу" (1993. N 5-6. С.100-101).

Острое чувство истории, личное чувство истории присуще и самому автору "Записок", и не зря все пишущие о Л.К.Чуковской отмечают ее связь с историей, литературой, культурой. Так сложилась наша история, что в России литература никогда не была просто развлечением. Такие понятия, как литература и нравственность, всегда находились и находятся рядом. В России сложилось особое отношение к поэзии. И не зря, наверное, в "Записках" Чуковская вспоминает такой вот диалог с Ахматовой: "Я сказала, что постепенно прихожу к такому убеждению: лирическая поэзия расположена где-то неподалеку от этики.

- Да, конечно, медленно произнесла Анна Андреевна. - Во всяком случае, в некоторые эпохи" (1993. N5-6. С. 148). Связь нравственности и поэзии - это одна из центральных тем Чуковской. Своей героине Нине Сергеевне из повести "Спуск под воду" Чуковская отдала такие свои мысли: "...я начала думать о Блоке, уже не о его русских березах, а о его русском пути, на котором он встретился со всеми нашими великими - с Толстым, с Достоевским, с Некрасовым, с Гоголем, - о том пути, который в России с небес поэзии неизбежно низвергает поэта на землю нравственности. За чертой горизонта, там, вдали, сходятся это небо и эта земля... Горе обретает там музыку, а песня правоту"19. Для Чуковской, писателя и публициста, важны и художественные, и "человеческие", нравственные качества писателя, "очеловечивающие смысл русской литературы"20.

Россия подарила миру понятие интеллигенции. Но, наверное, никогда не будет четкого определения этого понятия в самой России, потому что любой ее признак может принадлежать другим слоям общества. Сейчас на первый план вышел критерий нравственности. Но вот есть еще один любопытный признак, о котором пишет Н.Я.Мандельштам в своих "Воспоминаниях": "У русской интеллигенции есть один особый признак, который, вероятно, чужд Западу... Однажды О.М. (Осип Мандельштам) спросил меня, вернее себя, что же делает человека интеллигентом... И тогда, как решающий признак, он выдвинул отношение человека к поэзии. У нас поэзия играет особую роль. Она будит людей и формирует их сознание. Зарождение интеллигенции сопровождается сейчас небывалой тягой к стихам. Это золотой фонд наших ценностей. Стихи пробуждают к жизни и будят совесть и мысль. Почему так происходит, я не знаю, но это факт"21.

Многим своим знакомым, перечисляя близких людей, Ахматова неизменно называла - Лидию Чуковскую. Несмотря на разницу в возрасте, на непохожие биографии, у них оказались сходные литературные и гражданские позиции. Они героически переносили все удары судьбы.

Профессор Оксфордского университета сэр Исайя Берлин в 1945 году был несколько месяцев сотрудником британского посольства в Москве. Он познакомился с Ахматовой. Для русского поэта это был первый иностранец после стольких лет железного занавеса. Она неожиданно увидела в нем близкого человека и за несколько встреч рассказала ему про всю свою жизнь. Это знакомство значило очень много для них обоих. В своих воспоминаниях о встрече с русскими писателями Берлин писал: "Ахматова жила в ужасное время и вела себя, по словам Надежды Мандельштам, героически. Все имеющиеся свидетельства говорят об этом. Ни публично, ни частным образом - передо мною, например, - она ни разу не высказалась против советского режима; однако вся ее жизнь может служить примером того, что Герцен сказал однажды почти обо всей русской литературе, - одним непрерывным обвинительным актом русской действительности... Ее жизнь стала легендой. Ее несгибаемое пассивное сопротивление тому, что она считала недостойным себя и страны (как в свое время предсказал Белинский по поводу Герцена), создало ей место не только в русской литературе, но и в русской истории нашего века.22.

Не так легко давалось поэту это пассивное сопротивление режиму, долгие годы Ахматова ощущала себя вечной подсудимой:

Другие уводят любимых, -
Я с завистью вслед не гляжу.
Одна на скамье подсудимых
Я скоро полвека сижу.
Вокруг пререканья и давка,
И приторный запах чернил.
Такое придумывал Кафка
И Чарли изобразил.

Свою Седьмую Северную элегию она называла - "Последняя речь подсудимой". Она все годы пыталась восстановить утерянные строчки, но элегия так и осталась в отрывках. Это стихотворение было очень важным для Ахматовой. В нем она подводила итоги своей жизни, творчества, писала о своем вынужденном молчании, которое слышится повсюду и "судебный наполняет зал".

А я молчу, я тридцать лет молчу.
Молчание арктическими льдами
Стоит вокруг бессчетными ночами,
Оно идет гасить мою свечу.

И далее она говорит, что благодать отдает тому,

... кто смел мое молчанье
На стяге очевидном - написать,
И кто с ним жил, и кто в него поверил,
Кто бездну ту кромешную измерил...

Возьму на себя смелость и скажу, что этой благодати достойна Л К Чуковская, которая пишет в своей статье о рукописях великого русской поэта и своего друга: "Суть в том что молчание Ахматовой никогда не было молчанием в самом деле. Оно всегда было словом, хотя порой беззвучным, речью, хотя порой и безгласной. Молчание Ахматовой всегда было духовно-деятельным, - за ним скрывался ее воистину "непокоренный стих"23.

Уже в шестидесятом году А.А.Ахматова писала:

Не лирою влюбленного
Иду пленять народ -
Трещотка прокаженного
В моей руке поет.
Успеется наахаться,
И воя, и кляня,
Я научу шарахаться
Вас, смелых, от меня.
Я не искала прибыли
И славы не ждала,
Я под крылом у гибели
Все тридцать лет жила.

"Беззвучное слово", "безгласная речь", "непокоренный стих" - все эти слова можно было бы сказать и о Чуковской которая уже наложила на свое творчество обет молчания. Молчать, чтобы не только не лгать, а чтобы не произносить полуправду. "Когда же я поняла, что у нас начинают снова отнимать память, я поняла и другое: ни за какие блага в мире я это выстраданное достояние не отдам. И людям буду мешать заново впасть в беспамятство. Пусть никогда больше не напечатают ни единой моей строки, пусть останутся неосуществленными дорогие мои литературные замыслы - но выкорчевывать из моего текста имена погибших и общее имя их гибели я ничьей руке не позволю. Никому, никогда," 24 - пишет она. Очень тяжелое решение для писателя приняла Чуковская. И с честью выполнила его. Желание говорить читателям только правду столкнулось совсем с другими интересами государственной политики. "Труд продолжался и продолжается. Но возможность делиться плодами своего труда с читателем, то есть печатать написанное, - вот чего меня лишили,"25 - пишет Чуковская. Беспощадная, бескомпромиссная правда - вот что отличает все творчество Л.К.Чуковской; Вот как определил особенность личности Л.К.Чуковской Ю. Карякин: "Вы из редчайших людей, которые умеют не лгать, точнее - не умеют лгать (а еще, наверное, точнее - выучились не лгать) 26.

Воспоминания интересны тогда, когда мемуарист рассказывает, что "только он и может рассказать". Субъективность, как писалось выше, - основная черта мемуарной литературы.

Но уникальность "Записок" Л.Чуковской объясняется не только необычайной ее памятью или тем, что она запомнила и записала такие слова поэта, которые, кроме нее, никто не слышал. Главное - это ее "неспособность ко лжи". Этот принцип для Л.К. Чуковской является не только этическим, но и эстетическим. Культура печатного слова и свобода слова связаны для нее воедино. Л.Копелев писал, что Чуковская посвятила свою жизнь "... истовому служению русской словесности... Она алмазно тверда, отстаивая законы нравственности или законы Слова"27. По мнению Л.Чуковской, за неряшливым литературным слогом "...прячется леность мысли и мутность души"28.

Л.К.Чуковская с честью выполняет долг русской интеллигенции. А.Д.Сахаров в своих воспоминаниях писал: "В одном из писем ко мне в Горький Лидия Корнеевна привела слова глубоко чтимого ею Герцена: "Труд - это молитва". Эти слова могли бы служить девизом всей ее подвижнической - во имя человека и культуры - жизни"29.

О.А. Идельсон

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Цветаева М.И. Кедр: Апология: О книге кн. С.Волконского "Родина" / / Волконский СМ. Мои воспоминания: В 2 т. М., 1992. Т.1. С.5.
2Тынянов Ю.Н. Литературный факт / /Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.,1972. С.257-258.
3Гинзбург Л.Я. О психологической прозе. Л., 1963. Сб.
4Гинзбург Л.Я. Претворение опыта. Рига; Л., 1991. С.171.
5Гинзбург Л.Я. О психологической прозе. С. 137.
6Василевский А. Страдания памяти // Взгляд. Выпуск 3. М., 1991. С.75.
7Гинзбург Л.Я. Ахматова (несколько страниц воспоминаний) '// Гинзбург Л.Я. Человек за письменным столом. Л., 1989. С.359-360.
8Каверин В.А. Эпилог //Нева. 1989. №8. С.52.
9Чуковская Л.К. Я - не микрофон // Известия. 1993. 8 октября; Чуковская Л.К. Записки об Анне Ахматовой. Т.2 // Нева. 1993. №4. С.57. (Далее год, номер и страница журнала указаны в тексте.)
10Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие: Дневник, воспоминания, письма А.Ахматовой / Пер. с англ. М.Тименчика. М., 1991. С.252.
11Адмони ВТ. Знакомство и дружба // Воспоминания об Анне Ахматовой. М., 1991. С.334.
12Мандельштам Н.Я. Из воспоминаний // Воспоминания об Анне Ахматовой. С.301.
13Чуковский К.И. Из воспоминаний // Воспоминания об Анне Ахматовой. С.52.
14Гинзбург Л.Я. Ахматова (несколько страниц воспоминаний) // Гинзбург Л.Я. Человек за письменным столом. С.362.
15Чуковская Л.К. Процесс исключения // Чуковская Л.К. Процесс исключения. М., 1990. С.193.
16Там же. С180.
17Кораллов М. Надо жить долго // Новый мир. 1988. №11. С.249.
18Карякин Ю.Ф. Л.К.Чуковской //Карякин Ю.Ф. Достоевский и канун XXI века. М., 1989. С.554.
19Чуковская Л.К. Спуск под воду // Чуковская Л.К. Процесс исключения. С.123.
20Чуковская Л.К. Михаилу Шолохову, автору "Тихого Дона" // Чуковская Л.К. Процесс исключения. С.329.
21Мандельштам Н.Я. Воспоминания // Юность. 1989. №8. С 36.
22Берлин И. Из воспоминаний "Встречи с русскими писателями" // Воспоминания об Анне Ахматовой. С.457-458.
23Чуковская Л.К. Два автографа // Горизонт. 1988. №4. С.55.
24Чуковская Л.К. Процесс исключения. С.193-194.
25Там же. С.208.
26Карякин Ю.Ф. Указ. работа. С.255-256.
27Копелев Л.З. Утоли моя печали. М.,1991. С. 322.
28Чуковская Л.К. Странный подарок //Лит. газета. 1992. N 52. С.4.
29Сахаров А.Д. Воспоминания //Знамя. 1991. N 2. С.174.