ИС: Детская литература, - 1990, № 3

Так начинают...

Лидия Чуковская. Памяти детства: Воспоминания о Корнее Чуковском,- М., Московский рабочий,- 221 с.

Книга о жизни семьи Чуковских в Куоккале проиллюстрирована фотографиями именно этого периода и двумя портретами, написанными тогда же: портретом молодого Корнея Ивановича И. Репина и рисунком Владимира Маяковского, с которого серьезно, сосредоточенно смотрит маленькая Лида Чуковская. Такой и видит Лидию Корнеевну читатель книги. Читая и перечитывая книгу ее воспоминаний, я не встретилась со "взрослой" писательницей, "взрослой" судьбой, "взрослой" памятью,- будто и не воспоминания это совсем, а "настоящее время", увиденное и воссозданное ребенком.

Подзаголовок: "Воспоминания о Корнее Чуковском". Конечно, в центре мироздания семьи Чуковских находился отец, однако воспоминания дочери воссоздают и ее собственный облик, и облик - образ - семьи в целом, а детей - в особенности. "Я пишу не биографию Корнея Ивановича,- замечает Лидия Корнеевна.- Я пишу свое детство, а оно было создано им". Отец строил мир семьи и мир вокруг семьи: духовный и даже материальный мир Куоккалы: достраивает и чинит дом, ограды, плотины, оберегает лес от нашествия моря... Отец учит сам и нанимает учителей, придумывает смешные тексты для перевода на английский, решает за дочку задачи по математике, поскольку "он не ставил себе целью обогащать нас познаниями, а всего лишь счастьем". Отец существует сам в мире стихов и погружает детей в стихию поэзии - не объясняя, не обучая, просто - живя и читая стихи всегда, при любых, самых невероятных обстоятельствах. Отец - лучший, искреннейший товарищ по играм: "он был нашим предводителем, нашим командиром в игре, в ученье, в работе, капитаном на морских прогулках и в то же время нашей любимой игрушкой". Отец - человек, сам себя создавший, "кухаркин сын", изгнанный из гимназии,- заработавший не просто популярность, известность, славу, но обожание многих поколений читателей... Какое счастье быть детьми такого отца, какое, кажется, безмятежное детство им уготовано! Однако именно в этот "безоблачный" период Корней Иванович страшно мучился из-за обострения своей хронической бессонницы, "бессоннейшей бессонницы". Болезнь его изменила весь домашний уклад, образ его жизни, а маленькая Лида стала сиделкой, сестрой милосердия, поскольку только ее многочасовое чтение у постели отца могло его усыпить. Ее восторженная любовь к отцу обрела особую, недетскую глубину и силу - силу активного сочувствия: "Никто никогда в жизни не возбуждал во мне такого острого чувства жалости, как - с детства! - мой здоровый, избалованный успехом, удачливый, веселый отец". Возможно, впрочем, что умение жалеть и помогать явилось тоже от примера отцовского стремления помочь: все в доме были свидетелями (а позднее - участниками) вечных, упорных, а посему зачастую успешных хлопот Корнея Ивановича о ком-нибудь, ради кого-нибудь. При этом Корней Иванович проявляет удивительное умение, знание людей, практичность... Качества вроде бы необычные для человека, погруженного в мир поэзии и искусств. Оказывается, высокая духовная атмосфера, насыщенная любовью и коленопреклоненным восхищением истинными художниками ("на меня искусство так действует, что я у художника руки готов целовать",- писал Корней Иванович),- "ноосфера", как определял Вернадский,- не противоречит быту, не отрешает от ежедневных забот, но помогает тот же быт и те же заботы возвысить или обыграть. Игра была предпочтительней не только для детей; взрослые члены семьи Чуковских и взрослые друзья с упоением участвовали в играх и розыгрышах, а предводителем и сочинителем оставался, разумеется, Корней Иванович.

И единственный материальный памятник, "сконцентрированный дух" Куоккалы, память о друзьях и соседях семьи Чуковских, тоже возник как игра: тетрадь по имени "Чукоккала" (имя придумал сосед по даче - И. Репин). Лидия Корнеевна называет ее памятником прошедшей эпохи, она до сих пор помнит содержание утерянных страниц уникального альбома, где были автографы, рисунки Анны Ахматовой, Леонида Андреева, А. Арнштама, Блока, Горького, Евреинова. Короленко, Маяковского, Серова, Шаляпина, Шкловского... Л. Чуковская пишет об авторах "Чукоккалы" так, будто и сейчас видит их по-тогдашнему: "Разбуженная моя память оказывается на удивление инфантильной. В именитых людях, посещавших наш дом, она сохранила черты не основные, а побочные, не главные, а случайные. Не те, какие в прославленном человеке интересны взрослому, а те, какие в каждом прохожем интересны ребенку... В Андрееве более всего поразил меня матрос и моторка, в Шаляпине - китаец и собака с бубенчиками". Нынешняя Л. Чуковская не поправляет себя, тогдашнюю, свою "инфантильную память"; продолжает воспоминания о неожиданных великих и именитых с любовью, с пониманием "величия", с удивительной, на мой взгляд, живописной точки зрения. Возможно ли, чтобы взгляд Л. Чуковской не изменился и не стал "старше"? Или все взрослые в кругу притяжения личности Корнея Ивановича чувствовали необходимость игры, открывали в себе способность вернуться в детство - в отличие от самого Корнея Ивановича, который, похоже, никогда и не ощутил себя вполне взрослым. Самое главное, наивысшее достижение К. Чуковского - его книги для детей - родились во многом из игр с собственными детьми, из выдумок для них.

Замечу в скобках, что атмосфера детства Лидии Корнеевны именно "книжная", обычно вызывающая опасения в некоей оторванности детей от реальной жизни, от реальных "невеликих" людей, среди которых им предстоит жить дальше,- так сказать, тепличное воспитание. Недаром, например, Коля Чуковский уходит "мечтать". Однако смотрите, как воспринимает книги Лида Чуковская: вздрагивает "от каждого пинка, получаемого Левшой", заливается слезами над "Каштанкой" ("гусь умер, и та же белая бумага, те же ровные черные буквы"). Книжным героям помочь нельзя, но глубина сочувствия им воспитывает, готовит помогать реальным страждущим! По-моему, это самое истинное воспитание, какое только может быт и какое определяет личность и судьбу воспитание чувств.

И еще об одном виде воспитания: о воспитании таланта. Ныне ругательным словом стало семейственность", причем в весьма расширенном толковании: помощь семьи, взаимопомощь ее членов - независимо от достоинств ого, кому помогают, только за то, что "свой". Так плохо. Но заметим, что дети, выросшие в атмосфере любви к искусству и взаимной любви в семье, никогда не бывают бездарными! Можно сравнивать только меру их таланта, таланта отцов и дедов... Трогательное упоминание Л. Чуковской о безвременно погибшей сестре Мурочке: "получила в наследство несомненный литературный дар" мы, читатели, не сомневаемся в даре Николая Чуковского и, разумеется, самой Лидии Корнеевны! И ведь всего лишь второе поколение грамотных в роду...

Мир детства в воспоминаниях обычно кажется потерянным раем, реже - преодоленным адом. Изгнание из рая и бегство из ада во взрослый мир реальности предполагают отчетливую границу между тем миром и этим.. В недосягаемой дали остаются не только люди "из детства", но и предметы, слова (названия) страны и языки (Персия? Персидский язык? Куоккала - это в Финляндии или в России?) И бесконечно далеки авторы воспоминаний от самих себя, тогдашних, ангельски безмятежно невинных. Книга Л. Чуковской - исключение. Нет чувства потерянного рая, хотя рай в Куоккале был, для детей - несомненно. Нет сладостного восстановлена имен и названий утерянного предметного мира, поскольку самые главные и важные вещи пока остались прежними: море, лес песок, дом, дорога. Нет плача по ушедшим (при всем сдержанном трагизме воспоминание о безвременной гибели братьев и сестры), хотя здесь неприложимо даже печально-элегическое "иных уж нет, а те далече..." потому что никого нет "далече", никого нет.

И все-таки есть разделенная читателем радость воспоминаний, утверждающая единый мир, нерасщепленный на детство и нынешнюю реальность, есть единая и единственная личность автора. Потому что добрая, умная и храбрая девочка из замечательной семьи стала взрослой, не изменив себе, всю жизнь по мере сил пытаясь изменить неправедное в окружающей жизни, детской или взрослой.

Р. ХАРЛАМОВА

Яндекс цитирования