ИС: Октябрь, № 3
ДТ: 1990

Ее глазами

Лидия Чуковская. Памяти детства.
Воспоминания о Корнее Чуковском. М., "Московский рабочий", 1989


Прошло двадцать лет, как не стало Корнея Ивановича Чуковского. Эта книга и о нем, и о подаренном им дочери и двум сыновьям детстве, светлом и чистом, как вода в репинском артезианском колодце.

Книга написана в 1971 году. Многолетняя выдержка - время опалы автора и строго соблюдаемого табу на самое упоминание опального имени: например, из моих воспоминаний о Корнее Ивановиче предупредительные редакторы в 1977 году сняли его вопрос ко мне, потому что там отец произнес имя дочери.

"Моим детям посчастливилось: они с малых лет дышали воздухом искусства", - сказал Корней Иванович много лет спустя одной посетительнице. Воспитание искусством. Воспитание любви к нему и искреннего уважения к людям, творящим его. И все в игре, в беседе, во время лодочных прогулок в Финском заливе.

Детская память сохранила и гнев отца, когда он оскорблялся за искусство. В Куоккале под вечер он читает стихи гостям. Дети тоже слушают. Вдруг на веранду вбегает няня и спрашивает, подавать ли самовар. "Поглядев на нее с таким удивлением, будто кто-то из них двоих сумасшедший, Корней Иванович в бешенстве разбил тарелку, раскровянил себе палец и крикнул:

- Как вы смеете - смеете - говорить при стихах?!

Тоня заплакала. Он накричал на нее не только при стихах - при гостях. И это был тот самый человек, который деликатности с прислугой требовал от себя и от нас, детей, безупречной... Вспылив... он опомнился и побежал за Тоней на кухню просить прощения. Он утешал ее и при этом по складам выговаривал:

- Когда читают стихи, перебивать можно только в одном случае: если загорелся дом! Других причин я не знаю!.."

Прошли десятилетия. Осенью 1962 года Корней Иванович возмущенно рассказывал нам, трем научным сотрудникам, посетившим его в подмосковном санатории, как во время лекции, которую он читал на днях по просьбе здешних обитателей, его прервала жена высокопоставленного моссоветовца: "Корней Иванович, вот вам восемьдесят лет, а читаете без очков. Как вам удалось этого добиться?" "Они мне лекцию сорвали!" - долго не остывал Чуковский, которому пытливая сановница помешала читать стихи Маршака. Публичное неуважение к настоящему искусству Корней Иванович всегда воспринимал как оскорбление, нанесенное ему лично.

В игре отец приучал детей к посильному физическому труду. Игру привносил и в обучение их английскому языку, придумывая для перевода такие, например, русские тексты: "Пестрая бабочка, вылупившись из куриного яйца, угодила прямо в тарелку старому холостяку... Старая дева, объевшись замазкой, упала в пруд". Дети переводили "подобную ахинею верстами" и приходили от нее в восторг. Но отец был и суров, когда обнаруживалось нерадение. И порой, пожалуй, если употребить выражение А. С. Макаренко, "срывался с педагогического каната". Сам великий труженик, великий самоучка, он страстно ненавидел всякое безделье, убивание времени. Отвратительным символом этого была для него игра в карты. И хотя Корней Иванович, конечно, знал, что в карты играли Пушкин, Некрасов, Толстой, на карты в его доме существовал запрет. Лидия Корнеевна запомнила бурю, которая грянула, когда отец застал детей с самодельными картами за игрой в безобидного "пьяницу"...

Репин в 1914 году в письме к А. Ф. Кони назвал любовь Чуковского к литературе "феноменальной и заражающей". А за девять лет до этого Корней Иванович написал жене: "На меня искусство так действует, что я у художника руки готов целовать". Как есть люди с абсолютным музыкальным слухом, так есть люди с абсолютным литературным вкусом. Корней Иванович был из их числа. Но он был не только истинным ценителем искусства, он был еще и критиком-ученым и критиком-художником. Эта фанатичная любовь к литературе, людям искусства, это неукротимое стремление понять особость художественного мира, построенного писателем, и обнажить технологию построения, а потом воссоздать духовную личность автора наполняли его жизнь высоким смыслом. И лечили, и спасали. "Работа задвигала горе, заслоняла его собой, учила "держать себя в тисках". И более того, поднимала сопротивляемость, требуя душевного подъема", - говорит Лидия Корнеевна и добавляет: "Я никогда не видывала литератора, которому писание давалось бы трудней, чем ему..." Написанное достигалось "тяжким трудом. Тяжким - но веселым".

Одна из постоянно ощущаемых болевых точек Чуковского, которую Лидия Корнеевна называет "родной ему болью", - это трагическая тема "расправы с гением и талантом, учиняемая сплоченной и могучей бездарностью". Пушкин, Лермонтов. А сколько потом было расправ уже при жизни Корнея Ивановича: расправа царского суда с великим языковедом И. А. Бодуэном де Куртене, а в советское время - от расправы с Гумилевым до расправы с Пастернаком, Бродским, Синявским и Даниэлем, Солженицыным. Да, эпоха сильно позаботилась, чтобы "родная боль" не проходила...

Воздух детства, озонированный искусством, не был загрязнен ни бездельем, ни пошлостью, ни чинопочитанием, ни спесью. "Официальная табель о рангах теряла в нем смысл. Мы ведать не ведали, что, например, Репин имеет чин тайного советника".

Много знаменитых людей видели маленькие Чуковские. К счастью, замечает Лидия Корнеевна, "воздух искусства" оставлял нас детьми и не учил пялить глаза на знаменитостей. Понятие славы было невнятно нам. Да и знаменитости умели вести себя так, будто им решительно ничего не ведомо о собственной славе". Но, как теперь понимает Лидия Корнеевна, отец беспокоился: хорошо, что дети не чувствуют некую свою особенность ("А у нас Шаляпин был!"), но хорошо ли, если изобилие знаменитых посетителей делает их в глазах детей заурядными, стирает чудесность, лишает ощущения счастья от их присутствия, ощущения, которого он сам никогда не терял? Беспокойство было напрасным: дети оставались детьми (для этого шарады, лодка, городки, лыжи, скаканье на одной ноге, фокусы), что не мешало им исподволь впитывать отцовское отношение к поэзии и шире - искусству, проникаться отцовским чувством преемственности, ценить содружество талантов по "Чукоккале" и не забывать того утра, когда руки отца бережно переворачивали перед ними листы некрасовских автографов.

Дети выросли друзьями отца. И когда в феврале 1928 года Н. К. Крупская в "Правде" вдруг сочла возможным интерпретировать сказку Чуковского "Крокодил" как злую пародию на Некрасова, назвала ее "буржуазной чушью" и для Корнея Ивановича наступило тяжелое время, Лидия Корнеевна обратилась с письмом к Горькому в Италию. Она писала, что в семье всегда говорили о нем как о заступнике за писателей, что она не видела отца в более угнетенном состоянии, чем сейчас, что у него опустились руки и что вряд ли теперь ему дадут продолжать работать над Некрасовым. И Горький пришел на выручку: в двух газетах, московской и ленинградской, был напечатан его ответ Н. К. Крупской. Чуковский был спасен. Лидии Корнеевне шел тогда 21-й год.

Диктуя завещание, Корней Иванович с гордостью сказал: "Ни у кого не было таких крепких друзей, как у меня". Книга, о которой я здесь кратко рассказал, написана одним из них, самым крепким.

Маленькие Чуковские несли воду из репинских "Пенатов", распевая "водяной гимн":

Два пня,
Два корня,
У забора,
У плетня.
Чтобы не было разбито,
Чтобы не было пролито.

Спасибо Лидии Корнеевне, сумевшей, не расплескав, донести до нас свежесть впечатлений необычного детства.

Эр. Хан-Пира

Яндекс цитирования