ИС: Публикуется впервые
ДТ: 2006

Такова сила искусства

Страшно тебе довериться, слово,
Страшно, а должно.
Будь слишком старо, будь слишком ново,
Только не ложно.
М. Петровых

...Его найдет далекий мой потомок
В моих стихах: как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношенье,
И, как нашел я друга в поколенье,
Читателя найду в потомстве я.
Е. Баратынский

1

В первом томе "Записок об Анне Ахматовой", в комментарии к записи от 18 апреля 1942 г. Лидия Чуковская пишет: "8 марта 1942 года в "Правде" напечатано стихотворение Анны Ахматовой "Мужество". Корреспондентом "Правды" в Ташкенте была Ф. Вигдорова, которая и содействовала этой публикации"1. Это будничное предложение, ничем, казалось бы, не притягивает взгляд читателя. И тем не менее оно примечательно: в книге появился новый персонаж. Мы пока не знаем, станет ли упомянутая Ф. Вигдорова доминантным героем повествования, или же нам предстоит встречаться с ней в примечаниях и придаточных предложениях. Но уже в начале второго тома (31 мая 1954 г.) мы находим следующую запись: "Вчера весь день лежала пластом: ни читать, ни писать. <…> Днем забегала Фридочка, которая долго не могла ко мне прорваться: по случаю парада, дом наш, как всегда оцеплен"2. Рядом с именем "Фридочка" - сноска на примечание.

Закрыв первый том "Записок" и открыв второй, волею автора мы перешагнули через целое десятилетие, в котором как раз и произошла чудесная метаморфоза: Ф. Вигдорова стала Фридочкой. У Чуковской появился новый друг, и она спешит представить его читателям в разделе "За сценой".

Раздел этот замечательный. Автор называет его "факты, люди, книги, документы", другими словами - комментарии. Необходимые для понимания основного текста дневника, они также представляют огромный интерес в качестве самостоятельного произведения. Но не этим уникален раздел "За сценой". Главная его особенность в том, что именно здесь, "за сценой", Лидия Чуковская позволяет себе подняться во весь рост и полным голосом дать свою собственную оценку людям и событиям. Примечания и есть самая "чуковская" часть книги, частично отстраненная от ахматовской летописи. Краткие, удивительно емкие комментарии представляют нам каждого из персонажей именно таким, каким видела его Лидия Корнеевна.

Итак, Вигдорова глазами Чуковской. Открыв второй том "Записок", мы узнаем, что "имя педагога, журналистки и писательницы Фриды Абрамовны Вигдоровой <…> приобрело особую известность в конце пятидесятых - начале шестидесятых годов. Своими выступлениями в печати ("Известия", "Комсомольская правда", "Литературная газета" и др.) ей не раз удавалось способствовать восстановлению справедливости. <…> Последним из подвигов Фриды Вигдоровой была художественно-документальная запись двух судов над Иосифом Бродским (18 февраля и 13 марта 1964 года) и организация защиты осужденного. <…> Перу Ф. Вигдоровой принадлежат повести "Мой класс" (1949), "Дорога в жизнь", "Это мой дом" (1957), "Черниговка" (1959) и др. Многое осталось ненапечатанным, например, "Девочки" (дневник матери), о котором К. Чуковский отзывался как о лучшем из материнских дневников, а также "Из блокнотов журналиста" и "Из депутатского блокнота"3.

Видный писатель, публицист - вот что мы вынесем из слов Чуковской. Но по мере продвижения по страницам "Записок" непременно встанет вопрос: а где же Вигдорова-человек? Где Вигдорова-"спасательная станция"? Где Вигдорова-секретарь ОДД ("Общества Добрых Дел")? Ведь Л. Чуковская не раз упоминает в своем дневнике о людях, вызволенных из беды стараниями Вигдоровой, рассказывает истории их спасения, цитирует записи самой Фриды Абрамовны.

Страшны в своей простоте и безыскусности слова колхозника Голышкина, записанные Ф. Вигдоровой. В далекое село Ивановка Тамбовской области отправилась журналистка, чтобы выбить у колхоза соломы для починки крыши. "В избе "пол земляной, дыра в крыше заткнута тряпьем..." Председатель колхоза Утешев встретил ее просьбу с презрительным недоумением: "И вы из-за этого сюда приехали? Я думал, вы из-за чего... А вы из-за соломы... Эх, товарищ, товарищ!"

Первый секретарь райкома комсомола тоже удивился: "Нам о поголовье скота думать, а вы о дырявой крыше беспокоитесь"4. И не столько долгожданная солома, добытая Вигдоровой, порадовала старика, сколько внимание московской гостьи к его беде. "Абрамовна, вот те крест, плевал я на солому, пускай Утешев ею подавится! Пускай опутает ею жану свою! А мне важна любовь! Милок мой, гостья дорогая! Мне человек важен! Что ты приехала, это я век не забуду, и плевал я на солому!"5.

С содроганием мы читаем запись судилища над преподавательницей музыки из Тулы, чуть было не дошедшей до самоубийства. Спасение ее - целиком заслуга Вигдоровой: она ездила в Тулу, присутствовала на заседании и в итоге отстояла жизнь молодой учительницы, приютив ее у себя в Москве.

Тот, кто прочтет другие произведения Лидии Чуковской о Ф. Вигдоровой, будет удивлен еще больше. Почему же, - спросит он, - из длинного перечня добрых дел Фриды Абрамовны, подвигов и самопожертвований, Чуковская выбрала для словесного портрета подруги лишь то, что отражает ее литературный талант?

2

Лидия Чуковская познакомилась с Фридой Вигдоровой в 1942 г. в Ташкенте. Двадцать три года до самой смерти Фриды Абрамовны продолжалась их дружба. "А хорошо так дружить, как мы с вам дружим... Надежно!"6 Как в любых отношениях, случались у них споры и разногласия, но тем не менее на протяжении всех двадцати трех лет они шли рука об руку, поддерживая и направляя друг друга.

Их дружба была примером редких, кристально-чистых отношений, залогом которых непременно являются абсолютная честность, преданность и взаимное уважение. Чуковская и Вигдорова в избытке обладали этими душевными качествами. Сблизившись в Ташкенте в тяжелое военное время, они пронесли через все жизненные невзгоды свое глубокое чувство. Замечательные строки из "Памяти Фриды" говорят сами за себя: "На утреннем заседании мы сидели с Фридой рядом недалеко от трибуны. Не помню, выступала ли она утром или уже после перерыва, но во всяком случае раньше, чем я помню, что, как и на всех, кто поднимался на трибуну, я и на нее, такую для меня уже знакомую и привычную, взглянула тогда "свежими глазами", как бы впервые, и опять увидела ее такою, какой увидела и в самом деле в первый раз, в Ташкенте, в 1942-м - и то же было сейчас, как и тогда, бьющее в глаза впечатление от ее голоса, лица, улыбки, - чистоты, сдержанности, даже застенчивости и вместе с тем - силы. Да, Фрида выглядела на трибуне по-детски застенчивой, даже смущенной, словно ученица, впервые выступающая на школьном концерте, не знающая, куда руки девать под обращенными на нее взглядами, - и в то же время, как всегда, исполнена чувством собственного достоинства и решимости"7. В свою очередь выйдя на трибуну, Лидия Корнеевна получила из президиума записку. "Выговорив все, что мы приготовили вместе с Фридой, я сошла с трибуны <…>, напялила пальто и выбежала на улицу. Фрида осталась в зале на своем посту: записывать. Я села на первую тумбу. Дышала, ловила ртом дождинки или хлопья - шел мокрый снег. Когда мне стало полегче, я, под фонарем, развернула записку.

"Я вас люблю. Ф" - написано было крупным, милым почерком"8.

Образ Ф. Вигдоровой проходит через многие произведения Чуковской. Мы постоянно встречаемся с нею на страницах второго и третьего томов "Записок об Анне Ахматовой". Ее подвиг, имя которому "Иосиф Бродский", предстает перед нами во всем своем величии на страницах одноименной книги - отрывках из дневника Лидии Корнеевны. Широко известны предисловия и послесловия к книгам Вигдоровой, принадлежащие перу Чуковской. Например, "Сколько станет сил" - послесловие к трилогии "Дорога в жизнь. Это мой дом. Черниговка", которое по сути дела является самостоятельной статьей, рассказывающей об авторе повести, человеке, "чей душевный облик прекрасен"9. Но наиболее полно и многосторонне их отношения показаны в "Памяти Фриды", венце "вигдоровской" темы в творчестве Чуковской.

Мы узнаем из этой книги о дружбе, выдержавшей всевозможные испытания - временем, страшной болезнью Фриды Абрамовны и даже ее кончиной. Да-да, даже кончиной. "Смертию смерть поправ" - казалось бы, смерть неумолимо ставит точку, но только не в случае Вигдоровой и Чуковской. В душе Лидии Корнеевны, в ее произведениях, дневниках, в дальнейшей деятельности живет не память об ушедшей подруге, но живые отношения с ней. Ведь "со смертью человека отношения с ним не кончаются"10 - слова друга Лидии Чуковской Тамары Габбе. "Теперь она переселилась в нас и живет в нас, в родных и неродных, в каждом, кто понял, любит, помнит"11.

Фрида Вигдорова была широко известна своими добрыми делами, к ней обращались за помощью не только близкие, но и совершенно незнакомые люди - как в настоящую станцию спасения. Лидия Чуковская не просто знала об этом - она преклонялась перед постоянной Фридиной готовностью помогать не задумываясь, не жалеть своих сил и времени, отдавать всю себя, если это требуется для спасения человека. И все же "Фрида-спасатель" в ее глазах меркла перед "Фридой-литератором". Раньше самой Вигдоровой Чуковская увидела огромный потенциал ее литературного таланта - таланта писателя-публициста. Отдавая должное ее повестям, Лидия Корнеевна ставила превыше всего именно публицистическую прозу Вигдоровой: дневник, журналистские и депутатские блокноты, а также запись суда над Иосифом Бродским - "такая запись процесса, что камни вопиют"12.

История процесса Бродского и его освобождения из ссылки проходит красной нитью через "Памяти Фриды" и третий том "Записок об Анне Ахматовой", и подробно описана в "Иосифе Бродском". Л. Чуковская с восхищением пишет в своих дневниках о подвиге Вигдоровой, ее смелости и присутствии духа. Из этой схватки с самим Левиафаном - советским государством - схватки не на жизнь, а на смерть, Вигдорова вышла победительницей, к несчастью, так и не увидевшей своей победы. И, вознося ее на пъедестал, Лидия Чуковская не устает повторять: главным ее оружием в борьбе за Бродского была запись суда.

"Запись, сделанная Фридой Вигдоровой, заставляла каждого, кто прочел этот художественный документ, пережить судилище с гневом, с горечью - словно оскорбление нанесено было лично ему. Такова сила искусства. Думаю, и современный читатель, углубившись в текст, воспримет его с тою же болью"13.

Такова сила искусства.

В этой записи, как и во всем творчестве Вигдоровой, слышен "баянов русских мощный слог, / И барабанный бой эпох, / И музы мужественной вздох"14. Она бесценна, как всякий документ, тем более художественный документ, являющийся памятником эпохи. Как слово, в котором искусною рукою остановлено время. Но сила записи - сила Искусства - в том, что "долго будет слышен гром / И гул, в котором мы живем"15. В том, что все мы - права Лидия Корнеевна! - открывая запись суда через много лет после тех событий, потрясены не меньше, чем современники Вигдоровой и Бродского. Сквозь строки видим происходящее в зале суда так ясно, словно сами побывали там. Видим Бродского на скамье подсудимых, отвечающего спокойно и с достоинством на окрики и нападки обвинения. Видим Евгения Гнедина, выведенного дружинниками из зала и заталкиваемого в автобус. Видим саму Фриду Абрамовну, маленькую, бесстрашную, оставшуюся один на один с разъяренной толпой, жаждущей расправы: "Отнять у нее записи!" - записи, в которых сохранены для истории "нарочитая грубость судьихи Савельевой; воинствующая глупость народных заседателей; дремучее невежество свидетелей обвинения; явная кагебешность "общественного обвинителя"; интеллигентность и высокая юридическая квалификация защитницы; интеллигентность и правдивость свидетелей защиты; интеллигентность и подлость секретаря "Комиссии Союза Писателей по работе с молодыми" - Евгения Воеводина; угрожающие выкрики из недр зала - и чистый, спокойный, ясный голос Бродского. Голос человека, затравленного до отчаяния, но ни разу не изменившего ни своему призванию, ни правде"16. Пронести этот голос через десятилетия, через смену эпох и поколений и подарить читателю-потомку таким, каким он был в свое время - чистым, ясным, а главное, не утратившим актуальности - в этом и есть та сила искусства, о которой говорит Чуковская. Сила, которая "внушает надежду <…>, что верное и мудрое слово сбывается и может быть причиной событий"17.

3

Эти слова, так емко отразившие суть таланта Ф. Вигдоровой, на самом деле были сказаны совсем не в ее адрес. Написал их поэт Давид Самойлов Лидии Чуковской, откликнувшись на появление статьи "Гнев народа". Случилось это в 1989 году, спустя год после публикации записи суда над Бродским в журнале "Огонек", в предисловии к которой Чуковская так высоко отозвалась о произведении Фриды Вигдоровой.

Родственность двух отзывов - Самойлова о Чуковской и Чуковской о Вигдоровой - не удивительна. Ведь Лидия Корнеевна сама в совершенстве владела этим искусством - Искусством Слова. Не ее ли голос слышится нам в строках Марии Петровых: "Коль ты стрела - лети навылет, / Коль ты огонь - свети насквозь"?18

"У вас надо учиться думать, писать и поступать"19 - продолжает Давид Самойлов свое письмо. Почетное звание Мэтра по праву присуждено Чуковской не одним Самойловым, но целыми поколениями читателей, иными словами - временем и самим искусством, которому она беззаветно служила.

Жизнь Лидии Корнеевны была посвящена литературе. Будучи дочерью Корнея Чуковского, она росла в преклонении перед Искусством, рядом с отцом, щедро дарившим ей прекрасное - стихи Пушкина, Жуковского, Фета... В ее сердце навсегда запечатлелись торжественность и нежность, с которыми Корней Иванович прикасался к рукописям Некрасова. Это воспитание и задало тон всей жизни Лидии Чуковской, оно чувствовалось в ее понимании литературы, явилось залогом уникальных отношений с Анной Ахматовой, и несомненно, наложило отпечаток на ее собственное творчество.

Яркий пример тому - литературно-художественная подборка "Мои чужие мысли". Пожалуй, самое правдивое зеркало, отражающее внутренний мир человека - это его дневники, записные книжки, заметки на полях или выписанные цитаты. Если мы откроем оглавление "Моих чужих мыслей", то увидим, что треть(!) цитат напрямую связана с искусством. А просмотрев оставшиеся главы, убедимся, что и они, относясь к темам "жизненным" - память, любовь, воспитание - в большинстве случаев объясняют эти понятия с помощью литературы и искусства.

Начинаются "Мои чужие мысли" с главы о слове, значении и последствиях открытой речи. Одна из первых цитат - из письма В. Белинского М. Бакунину - гласит: "Только слово, осуществляющееся в жизни, - для меня живое и истинное слово"20. Эта истина была основополагающей для Лидии Чуковской. Цель каждого из ее произведений, от мемуарной, на первый взгляд, повести "Памяти детства" и до самой громкой публицистической статьи - заставить читателя думать, сомневаться, приходить к выводам. Таково свойство "чуковского" слова - оно побуждает идти вперед. Этим оно и осуществляется в жизни, по словам Виссариона Белинского, - влияя на души людей и изменяя их судьбы.

Живое слово - вне времени, жизнь его не ограничивается сегодняшним днем. Чуковская понимала, насколько огромен потенциал, заложенный в верном и своевременно сказанном слове. В том, что оно должно быть произнесено во что бы то ни стало, в любой ситуации, у нее не было никакого сомнения, и она следовала этому принципу всегда, даже в самое страшное время - когда даже шепот был губительно громок. Одна из ее самых известных повестей, "Софья Петровна", явилась откликом на действительность 37-го года, написанным в стол, без малейшей надежды получить огласку. Но все же книга была написана, поскольку не писательское это дело - размышлять, быть слову иль не быть. Ведь "литератор и есть человек той породы, которой суждено всегда от рождения до смерти волноваться, ярко отпечатлевать в своей душе и в своих книгах все острые углы и бросаемые тени"21. Он рожден таким и не может существовать иначе. А Лидия Чуковская была именно таким человеком - истинным литератором.

"Софья Петровна" была написана в ноябре 1939-феврале 1940 гг. Прочли ее тогда немногие, только самые близкие друзья. Но пришло время, и она зазвучала на весь мир. Вышедшая впервые в Париже в 1965 г., книга выдержала с 1988 года несколько изданий на родине автора и переиздается по сей день. И многим поколениям еще предстоит пережить бессонные ночи над страницами этой повести.

4

Слово, сказанное своевременно и в полный голос, не менее долговечно. Пройдут годы, на смену нынешним придут новые люди и новые реалии, а правда, прозвучавшая когда-то, останется жить, неподвластная времени. Может устареть ее язык и приемы, могут поблекнуть краски, но суть не устареет. И поскольку все в жизни возвращается на круги своя, настанет черед и этого слова быть истиной - клеймящей или утешающей - для новых поколений.

В этой бесконечности заключается огромная сила литературы, ее влияния на человеческие умы и в конечном итоге на ход истории. Претворением ее в жизнь и занимается Его Величество Литератор. Высокое призвание его предполагает, помимо всего прочего, принятие неизбежных и в какой-то мере противоречивых обязательств. Памятуя о конечной художественной и воспитательной ценности произведения, писатель не должен (не имеет права!) поступаться найденным точным словом в угоду обстоятельствам - каким бы то ни было. Принципиальность эта, на первый взгляд, не только неуместна, но и вредна. В самом деле, как можно говорить о максимальной воспитательной силе произведения, и одновременно своими же руками не давать этой силе осуществиться хоть в какой-нибудь мере - например, в том случае, если из-за неуступчивости автора книга или статья не выйдет в свет? "Было бы дело сделало в целом, а детали - Бог с ними", как писал Давид Самойлов в одном из писем Лидии Корнеевне22.

Можно! - отвечает Лидия Чуковская. И не только можно, но и должно не отступать ни на шаг. "Ведь это вредительство: найти слово <…> и допустить, чтобы на ваших глазах сделали его приблизительным"23. "Но человек-то важнее слова", - возражает ей Фрида Вигдорова - "Чтобы выручить человека из беды, стоит поступиться словечком"24.

Спор между Чуковской и Вигдоровой продолжался в течение всех двадцати трех лет их дружбы, уходя корнями в принципиальную разницу в подходе к литературе. Если Чуковской была очевидна самостоятельная неизмеримая ценность художественного произведения, то Вигдорова воспринимала свое творчество прежде всего как способ достижения желаемого результата. Наверное, большинству из нас покажется близкой точка зрения Фриды Абрамовны. По крайней мере, она более соответствует общечеловеческим понятиям о жизненных приоритетах, нежели суровая и непреклонная правда Чуковской. Но дело в том, что спор этот велся не обычными людьми, а литераторами. И в этом случае истина безусловно на стороне Чуковской, потому что только кристально выверенное слово, свободное от полуправд и уступок есть настоящее искусство.

Доказательством тому - писательская судьба самой Вигдоровой. В последние годы жизни ее творчество сильно изменилось - прозаик-беллетрист уступил место страстному публицисту. В "Памяти Фриды" Чуковская пишет об этом так: "Она встретилась со своей писательской зрелостью. <…> Умение ее выросло в десятки раз, требовательность к себе - в сотни. Писать надо короче. Полнее. Без сантиментов. Строже. Точней. Что это значит - точней? Как добиться этой вечно ускользающей точности? Весь накопленный ею жизненный опыт, все, что было записано у нее в блокнотах и в памяти, все, что было продумано, понято ею, требовало от нее новой степени глубины, то есть в конечном счете нового градуса правды. Это и была та новая точность - и новая форма, - которую безудержно, отчаянно, страстно искала рука"25.

Об этом свидетельствуют и самые известные публицистические произведения Вигдоровой, положившие начало правозащитной деятельности в СССР - записи дела Бродского и речи К. Паустовского на заседании секции прозы Московского отделения Союза Писателей, где обсуждался роман В. Дудинцева "Не хлебом единым". В них отчетливо слышен голос автора, громко и открыто осуждающий происходящее. Оба произведения обладали сокрушительной силой, и, естественно, не имели никаких шансов быть опубликованными. Тем не менее они были написаны именно так, как их задумал автор, без каких-либо поправок и до смены режима распространялись исключительно Самиздатом. Многолетний спор был по сути разрешен временем - появлением писателя-публициста большого масштаба Ф. Вигдоровой. Той самой Вигдоровой-литератора, заслонившей в глазах литератора Чуковской Фриду-спасателя и Фриду-"Двенадцать подвигов Геракла".

5

Литературные судьбы Лидии Чуковской и Фриды Вигдоровой сложились по разному. Но между тем у них был важный общий знаменатель: обе они воспринимали свой художественный дар не только как способ выражения взглядов или воспитания будущих поколений, но и как оружие в борьбе за правду, за попавших в беду, за попранные святыни. Вспомним запись процесса Бродского, запись судилища над учительницей музыки из Тулы, статьи "Гнев народа" и "Прорыв немоты"... Они вступали в борьбу со злом с помощью открытого слова, не смущаясь ни количественным превосходством противостоящих им сил, ни угрозами, исходящими от них, ни частым бездействием окружающих.

Приведу две цитаты, включенные Чуковской в "Мои чужие мысли". Первая - слова Льва Толстого: "Говорят: одна ласточка не делает весны. Но неужели от того, что одна ласточка не делает весны, не лететь той ласточке, которая уже чувствует весну, а дожидаться? Если так дожидаться каждой почке и травке, то весны никогда не будет"26. Вторая цитата - из Герцена: "Не бойтесь пуще всего вашей малочисленности, два деятельных человека, твердо идущих к своей цели, сильнее целой толпы, никакой цели не имеющей"27. Истина может жить в сердцах многих людей; человек всем существом будет противиться несправедливости - и молчать. И лишь единицы способны первыми подать голос в защиту или выразить негодование, опровергая тем самым старую пословицу: "Один в поле не воин". Воин - хотя бы потому, что ведет за собой людей, не осмелившихся быть первыми. Ведь в борьбе за правое дело у него непременно найдутся единомышленники, и вместе, рано или поздно, они одержат победу.

Такими людьми были Фрида Вигдорова и Лидия Чуковская. Их поступки в литературе, в общественной деятельности, в повседневной жизни всегда отвечали их собственным главным принципам: были глубоко нравственными и честными, без малейшей примеси фальши. Сделки с совестью были чужды им даже в таких ситуациях, когда это казалось оправданным, они всегда поступали так, как считали верным, а следовательно, единственно возможным.

Творчество их такое же высокое и цельное, как и они сами. И подходящей метафорой их Слову, отразившему как зеркало, их личности и судьбы, мне кажутся строки из стихотворения Лидии Корнеевны:

Гори, гори ясно,
Чтобы не погасло,
Чтобы вражья сила
Огонь не погасила28.

Огонь их творчества горит уже много лет и не погаснет никогда. Ведь в этом сила искусства.

Елизавета Гуллер

1. Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. М.: Согласие, 1997. С. 429. (далее - Записки, с указанием тома и страницы).

2. Чуковская Л. Записки. Т. 2. С. 101-102.

3. Там же. С. 771-772.

4. Там же. С. 722.

5. Там же. С. 722.

6. Чуковская Л. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Гудьял-Пресс, 2000. С. 419.

7. Там же. С. 400.

8. Там же. С. 402.

9. Вигдорова Ф. Дорога в жизнь. Это мой дом. Черниговка. М., Детская литература, 1967. С. 735.

10. Чуковская Л. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Арт-Флекс, 2001. С. 325.

11. Чуковская Л. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Гудьял-Пресс, 2000. С. 429.

12. Чуковская Л. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Гудьял-Пресс, 2000. С. 271.

13. Огонек, 1988. № 49.

14. Самойлов Д. Избранные произведения. М.: Художественная литература, 1990. С. 370.

15. Там же.

16. Чуковская Л. Записки. Т. 3. С. 182.

17. Самойлов Д.С., Чуковская Л.К. Переписка: 1971-1990. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 278.

18. Петровых М. Избранное. М.: Художественная литература, 1991. С. 116.

19. Самойлов Д.С., Чуковская Л.К. Указ. соч. С. 278.

20. Чуковская Л. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Арт-Флекс, 2001. С. 537.

21. Блок А. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Государственное издательство Художественной литературы, 1955. С. 622.

22. Самойлов Д.С., Чуковская Л.К. Указ. соч. С. 141.

23. Чуковская Л. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Гудьял-Пресс, 2000. С. 367.

24. Там же.

25. Чуковская Л. Указ. соч. С. 424-425.

26. Чуковская Л. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Арт-Флекс, 2001. С. 648.

27. Там же. С. 654.

28. Чуковская Л. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Гудьял-Пресс, 2000. С. 340.

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ