ИС: Независимая газета
ДТ: 03.04.97

В спорах о Карениной

Лидия Чуковская. Записки об Анна Ахматовой. В трех томах. - Согласие, 1997, 15 тыс. экз.

Автор в представлении не нуждается. Только что - 24 марта - близкие и почитатели отметили ее 90-летие. Дочь знаменитого отца (к сожалению, детские стихи "дедушки Корнея" и по сей день в большой мере заслоняют от нас этого интереснейшего критика, глубокого литературоведа, литератора вовсе не для "младшего школьного"; известности имени это, впрочем, никак не мешает). Правозащитник из заметных. Конфидент Солженицына. Автор "Записок об Анне Ахматовой", напечатанных YMCA-Press еще в 1976-м. Книга тоже хорошо известна читателю. Как мало что из "возвращенной литературы", "Записки" не легли на почетную полочку мертвым неподъемным грузом, а встали в ряд "книг на каждый день". В 1984 году их переиздала YMCA-Press, в 1989-м перепечатали московское издательство "Книга" и питерский журнал "Нева", в 1996-м выпустило и распродало свое издание харьковское издательство "Фолио", теперь - "Согласие".

Успех вполне понятен. Во-первых, все та же известность имени. Когда однажды каким-то жилуправским деятелям понадобилось узнать год рождения Ахматовой, та, говорят, отмахнулась: "Пускай посмотрят в энциклопедии". Не меняясь в самой своей сути, в том, что и было "Анна Ахматова", вне зависимости от того, какая была на дворе эпоха, она еще при жизни вошла не только в энциклопедии, но и в сказания. Если оставить этим сказаниям только сюжетную сторону, они выйдут до обидного немудрящими. Сама себя назвавшая "чужих мужей вернейшая подруга/ И многих - безутешная вдова", она, верно, возбуждала и недобрые слухи, и сплетни. Ахматова это понимала, по-своему, как могла, оберегала репутацию, сетовала: "Будьте спокойны, что эти три дамы накатают мемуары, в которых читатели прочтут: "В ташкентский период жизни NN пила мертвую. Друзья вынуждены были прятать от нее вино". Те же, кто понимал истинное величие этого поэта и этой женщины, с покорной радостью слагали ахматовский миф, давно уже переросший границы текстов, которыми был рожден.

"Записки об Анне Ахматовой" в этой мифотворческой работе выполняли роль совершенно особую. Они - замковый камень, без которого все рухнет; камертон интонации. Здесь во всем, начиная с названия, царит строгий порядок: только "об Ахматовой". Весь мир существует лишь постольку, поскольку он - "об Ахматовой". Понятно, что рядом с ней не может быть никого равного или сопоставимого, как немыслим второй герой в "Гильгамеше" или "Давиде Сасунском". Такую же подчиненную роль играет и автор: нечто среднее между средневековым хронистом, наблюдающим ток истории, и доктором Ватсоном при Холмсе. Этот тон благоговейного почтения - без экзальтированных восторгов, без примерки на себя лаврового венка из гардероба гения - лучшее в книге. Именно так Чуковская создает ощущение априорной значимости происходящего: надет ли розовый коралл, говорит ли Ахматова по-московски "шн" вместо жесткого северного "чн" - все это не мелочи, а части величия.

Может быть, именно поэтому так хорошо, что в приложении к первому тому "Записок" наконец опубликованы "Ташкентские тетради" Чуковской - дневники 1941-1942 годов, не подготовленные автором к публикации и не переработанные в "Записки". Здесь автор, не смущаясь более обычными рамками жанра, становится в один ряд с героем. Тут уже не "об Анне Ахматовой", а "с Анной Ахматовой". Другой материал, другая интонация. Другая история.

В ткань книги вплетаются собственные стихи Чуковской. Надо напитаться благоговением "Записок" перед Ахматовой, чтобы понять, какой смелостью, радостью, дерзостью было для хрониста поместить свои строки рядом с разговорами о ЕЕ стихах. Оправдание тому - посвящение, не формальное, а глубинное, нежное. "Когда мы остались одни, она вдруг сказала мне: "Только бы вы не погибли. Как сделать, чтобы вы не погибли".

"Живу, хранимая стихами
Твоими и твоей мольбой, -
Не умереть, остаться с вами,
Не уходить, побыть с тобой.
Сказала: - Только не погибни.
О, выживи! И вот уже
Бессильно солнце, тщетны
ливни
И нету на меня ножей".

Стихи, плохи. Но не в этом суть. Это совершенно подростковая любовная лирика, в которой главное - чтоб девочки любили. А "Ташкентские тетради" - самая драматичная страница в истории пронзительной любви, пронесенной Лидией Чуковской через всю жизнь.

Во всех "Ташкентских тетрадях" главная героиня по имени не называется. NN - nomen nescia - как было принято веке в восемнадцатом. Имени для нее нет: Анна Ахматова - это имя для поэтессы, богини во всем белом. Анна Андреевна - это домашняя, всем видимая, болезненная. А для своей собственной, никому больше не принадлежащей, - nomen nescia.

Можно только сравнивать (так пытался описать Прекрасную Даму Блок). Можно сравнивать с Пушкиным - "Реквием" шифровать через "Моцарта и Сальери", потаенные стихотворения помечать пушкинскими мотивами. От Пушкина (через "Цыган") легко добраться до сравнений с Овидием. Поэт в изгнании - и, значит, правильно, что "чужие люди для него Зверье и рыб ловили в сети". Ахматова в Ташкенте и по пути туда зовет Чуковскую - мой Капитан. Здесь слышится что-то ростановское. "Орленок". Капитан платит капитанской взаимностью: "Она лежала в кровати, вымытая, ослепительно красивая, с распущенными после головомойки волосами".

А потом вдруг: "Очень, очень NN бережет АА". Что-то происходит. АА начинает жить отдельной жизнью, никак не желая более сливаться с NN. Чуковская вдруг начинает требовать благодарности за заботу, но тщетно, Ахматова становится неправдоподобно грубой, новые друзья заслоняют старого испытанного полуслепого назойливого служаку.

Время их сближения пришлось на горькое ленинградское одиночество Ахматовой в одной квартире с чужим уже Пуниным, без дров и еды. Едва-едва робкие посетители, приведенные самою же Чуковской. Теперь не то - за время чтения "Поэмы без героя" в комнату заходят семеро гостей. "Юнона рассчитала, что я пропускаю четыреста двенадцать человек в месяц".

Еще в 1940 году Чуковская и Ахматова спорили о толстовской Карениной. Младшая, тогда еще не произведенная в капитаны, твердила свое: "Любовь всегда зависимость ("еду, чтобы быть там, где вы"), а уж когда речь зайдет об отстаивании своей независимости ("хотел остаться и остался") - конец любви.

Анна Андреевна ни в чем со мной не согласилась".

В 43-м - договорили. "Мужики бросают баб, а бабы им на шею вешаются. Мне за женское достоинство обидно".

Главным в ташкентских тетрадях отныне становится нескрываемая (может быть, потому, что неосознаваемая) ревность. "Мне грустно оттого, что весело тебе". "Она казалась очень красивой, возбужденной и не понравилась мне. <...> Она говорила не умолкая и как-то не скромно: в похвалу себе. <...> Я ушла, мне не хотелось видеть ее такой". "Раневская сама по себе меня не раздражает, но рядом с NN она меня нервирует. И мне грустно видеть на ногах NN три пары туфель Раневской, на плечах - платок, на голове - шляпа..."

Чуковская возмущается спокойствием Ахматовой в отношении Раневской, чья репутация скомпрометирована пристрастием к вину (впрочем, ничуть не болезненным) и, вероятно, некоторой склонностью к однополым влюбленностям. Не решается повторить за местными сплетницами - "вязальщицами" - "лесбиянка", но в ослеплении ревности почти готова так думать.

"Говорю без самоуверенности: беда для NN, что я теперь там только визитер, а не капитан".

Такая Ахматова у нас уже есть. Такой Чуковской - не было. С клокочущим темпераментом, с вырванными от страха перед написанным страницами дневника (об этом предупреждает готовившая издание дочь Чуковской).

Лидия Чуковская - не только тот "магический кристалл", что по-своему преломляет образ великой поэтессы. Она - лучший исполнитель роли второго плана, как это называют в кино.

Снова приходит на память Ростан. Тот, кто хотел казаться лишь другом, был до самой смерти влюблен. За книгой, двадцать лет числившейся по ведомству филологии, проступает трагедия - о страсти и ревности.

Александр ГАВРИЛОВ

Яндекс цитирования