ИС: В мире книг - 1989 - № 4

Здравствуйте, Софья Петровна

Лидия Чуковская. Софья Петровна. Повесть. "Нева", 1988, № 2


Старшим поколениям читателей известно имя советской писательницы Лидии Корнеевны Чуковской, автора книг "В лаборатории редактора", "Былое и думы" Герцена", "Декабристы - исследователи Сибири". Но большинство из современных читателей открыли прозаика Лидию Чуковскую лишь в прошлом году, когда в февральской книжке "Невы" была напечатана повесть "Софья Петровна" (так было выполнено желание самой Л. К. Чуковской - она ждала, пока появится "Софья Петровна" и соглашалась лишь потом публиковать все из того, что написала в годы своего долгого вынужденного молчания), в ноябре вышел сборник "Повести" - первое отдельное издание двух ее произведений: "Софья Петровна" и "Спуск под воду". В них рассказано о трагических событиях, которые произошли в жизни нашей страны в тридцать седьмом и сорок девятом годах. Но "Софья Петровна" и темой своей, и судьбой, и принципиальным значением, которое придает ей автор, несомненно, заслуживает отдельного рассмотрения.

"Софья Петровна" написана почти пятьдесят лет назад, в конце ее стоит дата "ноябрь 1939 - февраль 1940". К этому времени уже многие наши соотечественники прошли сквозь горестные очереди у тюрем, где находились их близкие, объявленные "врагами народа". Л. Чуковская тоже отстояла свою. Написанная ею повесть рассказала о народной трагедии в то самое время, когда она происходила. Наверное работа эта была ей необходима, чтобы справиться с личным своим горем. Но - то была не просто болевая реакция литератора на происходящее, но и Поступок, в котором в полной мере проявилась гражданская позиция писательницы: все мы понимаем, как рисковала тогда Л. Чуковская.

Начало повести вызывает ощущение устойчивости, прочности, справедливости всего, что происходит в жизни героев, а через их судьбы - в жизни страны. Софье Петровне стала нравиться поначалу вынужденная служба, общественная работа в месткоме и в жакте, представительство в котором даже утешило ее в потере собственной квартиры. Их уплотнили в самом начале революции. Сын Коля объяснил ей революционный смысл уплотнения: "Разве это справедливо, чтобы Дегтяренко со своими детьми жил в подвале, а мы в хорошей квартире? Разве это справедливо?" И Софья Петровна соглашалась: в самом деле не вполне справедливо.

Несправедливость постигла Наташу Фроленко, старательную грамотную машинистку, девушку, политически подкованную, но - дочь полковника, умершего в семнадцатом году от разрыва сердца. Наташу не принимали в комсомол. Коле снова пришлось объяснять маме, что несправедливость - понятие классовое, что бдительность необходима, пока не выкорчеваны фашистские наймиты, убившие Кирова. Коля уверял Наташу, что ее-то, наверное, все-таки примут, советовал конспектировать произведения Ленина, Сталина, Маркса, Энгельса.

В Колиной ясной жизни тоже - редко, правда, но случались неувязки, ее омрачавшие. Вот одноклассник Сашка Ярцев вдруг оказался "старорежимным балбесом" и обозвал Алика Финкельштейна жидом. Коля, назначенный общественным обвинителем на товарищеском суде, думал, что достаточно осудить этот некрасивый случай, чтобы с подобным было покончено...

Словом, до поры жизнь героев Л. Чуковской текла обычно: со своими, несущими печать времени конфликтами и борьбой, обидами и трудностями. Но в этой жизни почиталось чувство собственного достоинства и уважение к другому, люди жили в доверии друг к другу, к обществу, государству. И не случайно, именно обижаемая, но не обиженная Наташа, узнав о первых спасенных "челюскинцах", повторяла, вытирая слезы: "Не дадут, не дадут погибнуть людям".

Одну из глав Л. Чуковская начинает фразой: "Приближался новый, тысяча девятьсот тридцать седьмой год". Эта дата обозначает теперь для нас одну из самых мрачных страниц нашей истории. Зимой же 39-го года (когда писалась повесть) автор не могла знать в той мере, как мы теперь, причины разыгравшейся трагедии. Но для ее героев это был рубеж, за ним рушились судьбы, погибали люди. С лучшими из них, Л. Чуковская показала в повести именно это - с лучшими, расстается Софья Петровна, их выбивают вокруг нее одного за другим. Арестован, сослан как террорист сын - Коля Липатов. Исключен из комсомола Алик Финкельштейн за то, что не признал виновность друга. Кончает жизнь самоубийством Наташа Фроленко, она не смогла "разобраться в настоящем моменте советской власти". Арестованы старый врач, прекрасный клиницист Кипарисов, крестный сына, энергичный директор издательства Захаров, "выдержанный партиец", "прекрасный семьянин". Сама она уволена со службы в издательстве - пыталась объяснить собранию, что "Крысная" вместо "Красная" - просто Наташина опечатка.

Верный Алик помогает Софье Петровне выстаивать скорбные очереди. Искренний, он так и не научился вовремя молчать и резкостью суждений настораживает Софью Петровну. Узнав, что друг его Липатов осужден на 10 лет, Алик, захлебываясь, говорил: "...я начинаю думать так: все это какое-то колоссальное вредительство. Вредители засели в НКВД - вот и орудуют. Сами они там враги народа". Искать правду Алик хотел у товарища Сталина, но не успел, его арестовали. Софья Петровна тоже безуспешно просила помощи у вождя. Заявления Коли Липатова из мест, где "недолго можно прожить", остались без ответа. Мать ни на секунду не сомневалась, что Коля "безупречный комсомолец, честный гражданин". Вся задача, думала Софья Петровна, состоит просто в том, чтобы объяснить это следователю, прокурору, товарищу Сталину в конце концов, и сын вновь будет на свободе (она долго оставляла ключи, уходя из дома, оставляла обед, надеясь, что он вернется и т. д.).

Л. Чуковская хорошо умеет через одну какую-то деталь создать ясное впечатление о человеке, колорите, духе времени, передать состояние, настроение, ощущения. Вспомним грязные ногти противной профсоюзной деятельницы; ошибки машинистки, доносчицы Эрны Семеновны; Колин комсомольский билет, зашитый в пояс; соседку-медсестру, которая говорила Софье Петровне "Здравствуйте" только в зависимости от Колиных дел...

За год и два месяца, в течение которых Софья Петровна надеялась добиться справедливости, она пришла (вернее, ее довели до этого) от состояния полного доверия своему правительству - "В нашей стране с честным человеком ничего не может случиться", - убеждала она Кипарисову - к состоянию полной растерянности, и в конце концов душевного надлома. Л. Чуковская показывает, как мучительно происходили в Софье Петровне эти внутренние изменения, они, увидим мы в повести, как правило, не коснулись тех людей, которых обошли аресты, как, например, сотрудницу в библиотеке, куда приняли служить Софью Петровну, убежденную, что невиновных "у нас зря не станут держать". Да и Софья Петровна тоже вначале, пока арестовывали посторонних людей, пусть, по ее мнению, хороших, порядочных, но посторонних, пыталась найти этому оправдание.

В беде, которая ее постигла, Софья Петровна не стремилась никого винить и не делала никаких обобщений (в отличие от Алика). Она просто вела борьбу, которую была вынуждена вести, чтобы жить самой и помочь выжить сыну. Гибнущая, она держалась, пока верила, что им помогут, восстановив справедливость. Но убедилась, что помогать никто не собирается, Софья Петровна осознала, что доверие ее было обмануто, борьбу свою она прекратила.

Л. Чуковская изнутри событий поведала о том, как осуществлялись массовые репрессии ни в чем не повинных людей. Рассказала и о тех, кто мучился на "свободе" - о матерях, женах, родственниках и друзьях, которым пришлось стоять в тюремных очередях, очередях особенных - ведь таких не знала ни одна страна мира.

Вспоминаю бодрую-пребодрую песню детства, она пришла из довоенной, именно той поры. Вместе с ней в моем сознании почему-то всегда возникает одна и та же картина: маршируют тоже очень бодрые, сильные, коротко стриженные девушки, над ними развеваются знамена: "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек". В песне есть еще слова о том, что человек шагает, как хозяин необъятной родины своей.

Я подумала об этой песне очень не по-доброму, закончив читать "Софью Петровну". Песня та была не только бодрая, но и очень популярная, а повесть Лидии Чуковской мы прочитали впервые в 1988 году. Открываю сборник "Повести" на странице девяносто первой: " - Вы, гражданка Липатова, - сказал управдом, оборачиваясь к Софье Петровне, - вынесите немедленно принадлежности на кухню, а не то в милицию заявлю...

Они ушли. Софья Петровна перенесла примус, керосинку, решето и кастрюли в кухню, на прежнее место, потом легла на кровать и громко зарыдала. "Я не могу больше терпеть, - говорила она вслух, - я не могу больше терпеть". И снова, высоким голосом, не сдерживая себя, по слогам: "Я не-мо-гу, не мо-гу боль-ше тер-петь". Она произносила эти слова так убедительно, так настойчиво, будто перед нею стоял кто-то, кто утверждал, что, напротив, у нее еще вполне хватит сил потерпеть. "Нет, не могу, не могу, невозможно больше терпеть!"

Когда людям оставлена одна возможность - терпеть, как же ощутить себя хозяином земли? Реальность, о которой рассказала Л. Чуковская, была переполнена скорбным молчанием и страхом униженных людей. (Теперь Софья Петровна страшилась всего и всех: дворника, управдома, соседки-медсестры, боялась получить повестку из милиции - отправят в ссылку, боялась каждого звонка - конфискуют имущество. Она дошла до того, что побоялась помочь Алику, у которого в сущности никого не осталось на воле.) Будто шли люди в гору - радостные созидатели, уверенные в своей необходимости и в завтрашней удаче, но с одного из перевалов (по названию "Тридцать седьмой год") неожиданно повлекла их вниз какая-то неведомая сила. Одни погибли, другие остались, чтобы еле-еле жить, но... "свято место пусто не бывает" и вот уже стал подниматься особого склада деятель, крепкий мудростью бесстыдного цинизма. Повеселели, налились силой "Эрны Семеновны" и "Марьи Петровны", заработали локтями "Сашки Ярцевы", закопошились "соседки-медсестры". Л. Чуковская остро почувствовала, что размываются нравственные, духовные критерии, указала на истоки именно бездуховности, именно безнравственности, которыми оказались пронизаны наши общественные, личные - какие угодно отношения и горькие плоды которых мы теперь то и дело вкушаем.

А жизнь всегда была и будет стоять такими людьми, как Софья Петровна. Неброская и незаметная, будто чуть наивная - таких в житейских делах легко "обвести вокруг пальца", и вместе с тем крепкая и сильная нравственными принципами, верная долгу, рядовая, порядочная, интеллигентная, Софья Петровна явилась из жизни, которую мужественно и терпеливо прошли женщины нашего государства от основания его и до сей поры. Мало их теперь осталось, уходит это поколение. Поэтому проникаешься особой благодарностью к писательнице, которая ввела Софью Петровну в ряд женских образов, созданных русской литературой!

Т. ДУБИНСКАЯ

Яндекс цитирования