ИС: Новый мир, № 12
ДТ: 1966

Книга о Герцене

Лидия Чуковская. "Былое и думы" Герцена. "Художественная литература". М. 1966. 132 стр.

Неоднократно говорилось в связи с национальным своеобразием русской литературы, что она всегда отличалась проповедническим и исповедальным характером. Я не убежден, что это относится только к русской литературе, во всяком случае что касается ее исповедального характера. Величайшая исповедь нового времени была написана французом Руссо. Но несомненно, что в определенные периоды русской литературы и у некоторых писателей мы обнаруживаем более отчетливо, чем в других литературах, черты проповеди и исповеди одновременно - проповеди своих идей (общественных, нравственных, революционных, религиозных) и исповеди в своих исканиях, заблуждениях.

Элементы проповеди и исповеди можно обнаружить в разных жанрах и в разные эпохи. Как справедливо заметил исследователь древнерусской литературы А. Робинсон, они характерны уже для первого жития нового времени - "Жития протопопа Аввакума". Эти черты есть и в радищевском "Путешествии", и в "Дневнике писателя" Достоевского. Вспоминается и знаменитая "Исповедь" Льва Толстого.

Исповедь как литературный жанр часто связана с автобиографией или мемуарами. Общепризнанной является мысль, что главная ценность мемуаров - это их познавательное значение, значение свидетельского документа, правдивых воспоминаний очевидца. И чем шире размах этих воспоминаний, чем большую эпоху они захватывают и чем больше значительных событий и исторических деятелей открывают нам - словом, чем больше в них правдивых объективных сведений и чем меньше авторских домыслов, рассуждений, субъективности, тем мемуары считаются более ценными. Иногда даже подчеркивается, что чем меньше заслоняет личность мемуариста описываемые события, тем лучше для мемуаров.

Эти положения, по большей части справедливые, однако не приложимы к мемуарам Герцена "Былое и думы". Конечно, это произведение Герцена также содержит рассказ о важнейших событиях и выдающихся людях целой эпохи русской жизни, оно стало историей русской общественной мысли середины XIX века. И в книге Л. Чуковской о "Былом и думах" Герцена (которая и вызвала все эти размышления), несомненно, содержимся анализ этих неоспоримых достоинств мемуаров Герцена.

Но пафос работы Л.Чуковской, нерв этой небольшой книжечки, на мой взгляд, совсем в другом. Для нее "Былое и думы" - это прежде всего исповедь горячего сердца и кипящей мысли одного человека, одной личности - личности Герцена. Но эта личность столь душевно и духовно богата, подъемы и падения на пути этой личности столь исторически значительны, что мы, читатели, не можем не взволноваться исповедью такого человека. Как всякое великое художественное произведение, оно не может не вызывать наши личные ассоциации, переживания, не напоминать о наших собственных взлетах и спадах. Подобно тому, как мы сопереживаем духовные искания Андрея Болконского или терзания мысли Ивана Карамазова, - подобно этому мы сопереживаем исповедь великого Герцена. И несмотря на то, что это исповедь человека середины XIX века, она волнует нас, людей середины XX века, и побуждает (как всякий художественный образ) пережить ее как свою личную.

Читая книжку Л. Чуковской, понимаешь, что исповедь, а не просто "мемуары моей жизни" требует особых качеств от художника. Для этого нужно обладать мужеством искренности и бесстрашием в поисках истины. Очень трудно рассказать правду о самом себе искренне, честно, без самообмана, о своем месте в жизни, о своей эпохе - без оглядки, без самоутешения, без поправки на то, как это будет выглядеть со стороны.

"Я пожертвовал многим, но не отвагой знания",- писал Герцен в 1855 году. Герцен писал эту правду, побуждаемый мыслью, что правда эта имеет общественное значение, что исповедь его личной жизни нужна народу в его исторической борьбе за свободу. Искренность в этом случае уже сама по себе несла объективное содержание и имела объективный исторический смысл. И Л. Чуковская прекрасно показала, что исповедь, нужная Герцену как человеку, художнику, революционеру (Герцен не мог не писать "Былое и думы"), настоятельно нужна была товарищам Герцена по революционней борьбе, тем, кто пойдет вслед за ним.

В чем же исповедовался Герцен и что он проповедовал? 1848 год был для Герцена годом крушения иллюзий, когда он пережил "духовную драму", по выражению Ленина. Герцен страстно веровал в то, что во французской революции 1848 года он найдет осуществление мечтаний всей своей жизни - победу социализма. Но буржуазная революция, которую он лично наблюдал в Париже, принесла "мучительные ошибки" и "мертвящие разочарования". Л. Чуковская приводит цитату из "Былого и дум": "Я стал понимать яснее и яснее, что революция не только побеждена, но что она должна была быть побежденной". "Я был несчастен и смущен, когда эти мысли начали посещать меня; я всячески хотел бежать от них... Но каждая встреча и каждое событие вели к одному результату - к смирению перед истиной, к самоотверженному принятию ее".

Л. Чуковская подчеркивает характер этой самоотверженности Герцена-революционера: "Скрывать ошибку от себя и других, как бы эта ошибка ни была утешительна, - до этого он свой ум не унижал". В доказательство того, что мужество ума Герцен ценил превыше всего, автор приводит два примера. Один - это похвала Герцена Белинскому за то, что он "ищет разрешений, не подтасовывая выводов и не пугаясь их"; а второй - это упрек Гегелю за то, что он "хочет не истинного, естественного, само собою текущего результата, но еще чтоб он был в ладу с существующим".

Признание ошибок не приводило Герцена к капитуляции. Наоборот, оно заставляло его вновь и вновь искать подлинно революционную истину.

В истории мировой литературы мы знаем описания многих душевных трагедий. Порвать с человеком, которого не любишь, - это не трагедия. Порвать с человеком, которого глубоко любил, - это подлинно трагическое положение. Реже в литературе изображаются духовные трагедии. Герцен нарисовал нам в своей исповеди духовную историческую трагедию. Мы узнаем из "Былого и дум" о трагедии разрыва с идеологическими иллюзиями, в которые искренне веровал, о разрыве с идейно близкими людьми, в которых разочаровался. Герцен смог временно порвать личные отношения с Белинским, когда тот, увлекшись ложно понятым Гегелем, стал искать историческую необходимость в силе самодержавия. Он порвал со славянофилами, с которыми был близок и которых уважал за бескорыстие, ибо не мог согласиться с тем, "что делить предрассудки народа значит быть с ним в единстве".

Л. Чуковская пишет, что драматизм XXXII главы "Былого и дум" (где описан разрыв Герцена с бывшими друзьями-западниками) "весь строится на борьбе между чувствами любви, уважения, даже нежности к соратникам и необходимостью... спорить вплоть до разрыва, чтобы не отдать "ни пяди" завоеванной истины". Герцен нашел необычайно выразительные слова для передачи трагедий духовной жизни: "Сердце отстает, потому что любит, и когда ум приговаривает и казнит, оно еще прощает". Это сказано не об изменившей возлюбленной. Речь идет о парижских событиях 1848 года, во время которых "сомнение заносило свою тяжелую ногу на последние достояния; оно перетряхивало не церковную ризницу, не докторские мантии, а революционные знамена".

Л. Чуковская показывает, в чем содержание борьбы Герцена как революционера с буржуазным мещанством. Как известно, русская классическая литература начиная со второй половины XIX века всегда выступала против мещанства в разных его формах. Мещанство ненавидели и Помяловский, и Короленко, и Чехов, и Горький. Почему ненавидел мещанство Герцен? Потому, пишет Л. Чуковская, что "по Герцену мещанство - это неотвратимый результат всякой неудавшейся революции (а сколько уже таких было на Западе!); оно искажает все, накопленное человечеством; философия, искусство, гуманность, революционные идеалы - все гибнет, все превращается в пародию на самое себя, чуть только к нему прикоснется мещанство".

И мы понимаем: Герцен ненавидел мещанство не как гуманист вообще - он его ненавидел как революционер и социалист, ибо понимал, что мещанство, проникая в душу революционера, опасно для самой революции.

Содержание герценовской исповеди многообразно, и, конечно, ни один исследователь, в том числе и Л. Чуковская, не может исчерпать ее. Но своеобразие ее книги в том, что отбор материала для анализа охватывает, в сущности, единый круг проблем, какие бы примеры ни выбирались. Вопрос о "русском социализме" - народническом- и о западноевропейском социализме - буржуазном, - о личности и государстве, о вмешательстве личности в исторический процесс, о роли народа в революции, об "отцах и детях" и многое, многое другое, что вызывало размышления Герцена в процессе его революционной деятельности, - все это как бы нанизано на один стержень. Этот стержень - проблема гражданской нравственности.

Прочтя книгу Л. Чуковской, я понял отчетливей, чем когда-либо ранее, внутренний пафос герценовской исповеди. Нравственные вопросы, проблемы человеческого поведения и критерии добра и зла - вечные проблемы мирового искусства. Но для Герцена главное -это нормы гражданского поведения человека, а еще определеннее - нормы гражданского поведения человека в революции, в его борьбе за социализм. Пусть читатель сам проверит эту мою мысль, читая не только книгу Л. Чуковской, но перечитывая "Былое и думы". Пусть он вчитается, например, в главу "Роберт Оуэн" и подумает над тем, как оценивал Герцен способы, которыми Гракх Бабеф мечтал осуществить социализм в период Французской буржуазной революции XVIII века. Высоко оценивая величие личности Бабефа, Герцен полагал, однако, что с победой бабувизма французы превратились бы в "приписанных к равенству арестантов".

Так исповедовался Герцен в своих социалистических исканиях. Что же он проповедовал? Л. Чуковская пишет, что "заветная мысль" всей герценовской эпопеи, которую он воплотил и в собственной жизни, - "мысль о праве - да и обязанности! - разумного существа, человека, вопреки всем минувшим неудачам вмешиваться в исторические судьбы народов, активно воздействовать на историю человечества". Об идеалах революционной борьбы у Герцена написано достаточно много и верно. В анализе-проповеди Герцена Чуковская открывает нам ее нравственный смысл. Она подчеркивает значение так называемой дополнительной главы, которой завершаются "Былое и думы", - "Старые письма". Печатая письмо к нему Томаса Карлейля, в котором английский истерик отмечает в истории России "талант повиновения", Герцен приводит свой ответ: "Талант повиноваться в согласии с нашей совестью - добродетель. Но талант борьбы, который требует, чтобы мы не повиновались против нашей совести,- тоже добродетель!" Так освещает Л. Чуковская нравственным светом и герценовскую проповедь революционной борьбы.

Ушло в прошлое конкретное содержание герценовской проповеди путей революционного освобождения России. Всем известно сейчас, как высоко оценил В. И. Ленин историческое значение революционной деятельности Герцена. В книге Л. Чуковской соответственно общему пафосу ее работы открывается та сторона "Былого и дум", которая, насколько я знаю, не отмечалась исследователями, но которая присуща Герцену - художнику и гуманисту. Чуковская цитирует Герцена: "Понимание дела - вот и вывод, освобождение от лжи - вот и нравоучение". В этих словах нет дидактики. Для революции важнее не столько поучение, сколько трезвая истина. Но Чуковская далее развивает свою излюбленную мысль: "Гениальность Герцена разностороння - и в то же время разносторонность эта приведена к удивительной цельности... Мироощущению Герцена присуще еще одно единство, быть может самое плодотворное... Я имею в виду неразлучимость в сознании Герцена политики и этики, слитность политической и этической меры, прилагаемой к событиям и людям".

Л. Чуковская видит эту плодотворность в том, что она "помогает ему быть проницательным, совершать тот акт "понимания", к которому он вечно стремился". Мне кажется, что мысль автора, которую она и дальше развивает, более нравственна, чем исторически реальна. Сам Герцен, обратившийся к идеалам народнического крестьянского социализма, был, конечно, великим утопистом не только в объективно историческом смысле, но и в своих идеях о неразлучности этики и политики, ибо тот крестьянский социализм, который проповедовал Герцен, не мог привести к осуществлению его мечтаний. Следует, однако, сказать, что этот нравственный пафос был необыкновенно плодотворен для выражения постоянного стремления Герцена к идеалу революционера, сочетающего политическую деятельность с высокой нравственностью.

Книга Л. Чуковской вышла в серии массовой историко-литературной библиотеки. Конечно, можно обнаружить в ней и пробелы, и недоговоренности. Но ведь оценивать книгу о художнике, о котором немало написано, нужно не по тому, чего в ней нет, а по тому, что в ней есть нового. Здесь и обнаруживается личность исследователя. Чуковская открыла нам то, что она увидела в "Былом и думах"; то, что было в этом великом художественном произведении, на то, на что до нее не обращали должного внимания. А разве не в этом главная заслуга литературоведа, имеющего дело не с историческим "памятником", а с вечно живым явлением искусства, которое в каждую эпоху открывается нам своими новыми гранями?

А. Белкин

Яндекс цитирования