ДТ: 31 мая 1995 года
СЛОВО О ЛИДИИ ЧУКОВСКОЙ
Лидия Корнеевна Чуковская не была ослеплена временем, не принимала ничего на веру, как это свойственно было многим из нас, ее современников. Так сложилась ее жизнь. В молодости, в 1927 году, в поисках мировоззрения, она посетила собрание эсеров1. Ни симпатии, ни доверия к ним она не испытала. Но была арестована, узнала, что такое следствие, тюрьма, ссылка. Выслали ее в город Саратов - найти жилье, работу - все оказалось трудным человеку, у которого не было общего языка с эсерами, а их в ту пору было немало в Саратове2. Но то были времена вегетарианские. Спустя полтора года Лидия Корнеевна возвратилась в Ленинград, а через несколько лет стала работать в редакции Маршака. Об этой редакции написали многие - Е.Л.Шварц, А.И.Пантелеев, Лидия Корнеевна в своей книге "В лаборатории редактора" и совсем недавно появился очерк Александры Любарской "За гранью прошлых дней" ("Нева", 1995, №2). Основой работы редакции были поиски талантов среди людей, часто прежде не работавших в литературе. Там помогали авторам выявить их знания, одаренность, а не навязывали свое отношение к материалу, что у нас связано обычно со словом "редактор".
И в воздухе редакции царил талант, искрометные шутки летали от стола к столу. Любарская приводит шуточные стихи той поры и среди них строки Олейникова о Лидии Корнеевне:
Лидочка, Лидочка, ваше кокетство
Надо бы по-при-дер-жать.
Вы применяете средства,
Коих нельзя применять.
Вся эта атмосфера рухнула в конце 1934, а в 1937 году редакция перестала существовать - большинство ее авторов было арестовано. Время не принимало талант, а сосредоточие талантов воспринималось чуть ли не как угроза строю.
Один из авторов редакции, позднее попавший в расстрельные списки, привез из поездки на север песню:
И скучно мне,
И грустно мне,
Что денег не,
Что денег не.
Что все товарищи в тюрьме,
Как грустно мне,
Как скучно мне.
Бедой для Лидии Чуковской был разгон редакции, арест друзей, трагедией - арест, а затем расстрел мужа, Матвея Петровича Бронштейна. О нем прекрасно написал в предыдущем номере газеты Геннадий Ефимович Горелик. То, что Лидия Корнеевна ушла от тюрьмы, было чудом. "Бежать из Ленинграда мне на моем веку довелось дважды: в феврале 1938 и в мае 1941", - пишет она в предисловии к книге "Записки об Анне Ахматовой" (Москва, Книга, 1989). Бегство и было спасением. В 1938 году, когда в квартире Лидии Корнеевны проходил обыск, она, стоя у окна поезда, не знала об этом, но понимала, что это должно произойти3. Киев, где жили родители Матвея Петровича, и Ялта - скрыли ее от властей, и лишь тогда, когда было получено письмо от Корнея Ивановича "Петр Иванович (условное наименование НКВД) остепенился, вошел в ум и больше не зарится на чужих жен", Лидия Корнеевна вернулась в Ленинград.
Но "Петр Иванович" ненадолго "вошел в ум". В 1938 году Лидия Корнеевна написала "Софью Петровну" - повесть о событиях 1937 года. "В своей повести я попыталась изобразить такую степень отравления общества ложью, какая может сравниться только с отравлением армии ядовитыми газами", - пишет она ("Процесс исключения", Москва, 1990).
Судьба "Софьи Петровны" тоже не обошлась без чудес. "Я пригласила к себе восемь человек, - пишет Лидия Чуковская, - девятый явился незваный, почти против моей воли. Нет, он не был предателем и не побежал в Большой Дом докладывать, но он был болтлив. Он рассказал кому-то интересную новость, а кто-то еще кому-то, и в конце 1940 года новость в искаженном виде "по цепочке" проникла туда, там стало известно, что у меня хранится некий "документ о тридцать седьмом", как именовал "Софью Петровну" следователь, вызывавший на допрос далеких и близких" (Лидия Чуковская, "Записки об Анне Ахматовой", т.I). И начались поиски "документа" и поднадзорная жизнь Лидии Корнеевны. Спастись можно было лишь вновь бегством. Но после трех обысков и конфискации имущества для "Софьи Петровны" надо было найти надежное убежище. Единственный экземпляр - толстую школьную тетрадь - Лидия Корнеевна оставила другу.
Через полтора месяца началась война. Лидия Корнеевна оказалась в Чистополе, затем в Ташкенте, и там узнала, что друг умер от голода во время блокады. Казалось, что в блокаде погибла и "Софья Петровна". В стихах Лидии Корнеевны есть строки:
"Я рад, что Вы еще в тепле", -
Мне друг мой написал.
Теперь мой друг лежит в земле,
И как мне холодно в тепле,
Когда б он знал4.
Но произошло еще одно чудо. Накануне смерти друг передал тетрадь сестре, та - выжила, и "Софья Петровна" вернулась к автору5. Но к читателю она пришла вначале из Самиздата, потом из Парижа, где была издана в 1965 году. В Москве после XX съезда все попытки ее издать оказались тщетными. Даже по суду с "Советским писателем" Лидии Корнеевне выплатили деньги, но издать - не издали. Париж, Нью-Иорк, а мечта автора увидеть книгу изданной в Советском Союзе осуществилась лишь сорок восемь лет спустя после того, как повесть была написана. "Софья Петровна" появилась на страницах журнала "Нева", а затем вышла отдельным изданием. Судьба Лидии Корнеевны, как и судьба "Софьи Петровны", словно созданы для страниц детективного романа, но нет человека, более далекого от этого жанра, чем Лидия Чуковская.
Повесть, роман, публицистика, поэзия - вот поле ее деятельности.
Когда, почти год спустя после смерти Сталина, в "Литературной газете" была опубликована статья Чуковской о благополучных сюжетах, сюсюканьи, а по сути - лжи в детской литературе, всеобщую известность приобрела эпиграмма Раскина:
Не день сегодня, а феерия,
Ликует публика московская:
Открылся ГУМ, закрылся Берия
И напечатана Чуковская.
Мытарства жизненные - ссылка, обыски, бегства, гибель близких, мытарства книг - их издавали на Западе и отклоняли у себя на родине. Имя автора годами не появлялось в печати, на него даже ссылаться было нельзя6. После смерти Корнея Ивановича Чуковского в воспоминаниях о нем запрещено было упоминать имя Лидии Чуковской - не было у него такой дочери. Что же держало в жизни Лидию Корнеевну, влекло ее ежедневно к столу, чтобы писать, выполнять свой "урок", как она это называла? Прежде всего - поэзия. "Я музыкой жива", - сказала она в стихах. Для нее нет соединительного союза жизнь и поэзия, для нее поэзия - жизнь. "Записки об Анне Ахматовой" в издании "Книга" и в "Неве" - это новый вид документальной прозы, где на сцене поэт и его судьба, а за сценой - гул времени, факты, люди, книги, документы. И этот гул слышен далеко, он сопровождает поэзию. Поэзия Ахматовой, Пастернака с ней постоянно, как и стихи Марии Петровых, Владимира Корнилова, Давида Самойлова, Семена Липкина.
Об отношении поэтов к Лидии Чуковской свидетельствуют чрезвычайно интересные "Поденные записи" (из дневников) Давида Самойлова ("Знамя", 1995, №№2,3). "2-го виделись с Л.К. Ею можно только восхищаться. Это образец, всегда укрепляющий и всегда возвышающий".
Об этом свидетельствуют и открытые письма Лидии Чуковской и работы о Герцене. Потребность вмешаться в жизнь, растолкать души людей. В книжке "Открытое слово" (Нью-Йорк, Издательство Хроника, 1976) в письме Михаилу Шолохову - автору "Тихого Дона" - Лидия Корнеевна пишет: "Дело писателей не преследовать, а вступаться". И она вступается за тех, кого преследуют: за Даниэля и Синявского, Гинзбурга и Галанскова, Сахарова, Солженицына и мало кому известную Рейзу Палатник, осужденную за чтение поэмы "Реквием" Ахматовой, открытых писем Лидии Чуковской, стихов Мандельштама и др.
Когда в 1974 году Лидию Корнеевну исключали из Союза писателей, это не было для нее трагедией, много лет ее не печатали, но желание и умение вести бой с людьми, лишенными совести, заставило ее пойти на заседание секретариата. И это бой она выдержала. Об этом книга "Процесс исключения". Я не стану приводить слова Катаева, Барто, Рекемчука, Наровчатова - они все вели себя постыдно. В секретариате, затеявшем этот спектакль, царила уверенность, что все пройдет быстро, но Чуковская не дала им этой возможности, она была верна себе, говоря: "Чем будут заниматься исключенные? Писать книги… Что будете делать вы? Писать резолюции… С легкостью могу предсказать вам, что в столице нашей родины, Москве, неизбежны: площадь имени Солженицына и проспект имени Сахарова". Кто-то из присутствующих сказал: "И переулок Максимова!" Громкий хохот. Чуковская мгновенно среагировала: "И тупик Юрия Яковлева!"
Заседание секретариата было задумано в двух действиях. Исключение Чуковской и прием новых членов в Союз писателей. Первое действие затянулось, КГБешник, охранявший двери, чтобы никто не проник на заседание, сказал: "Отчаянно сражается". А Зоя Крахмальникова, которая должна была быть участником 2-го действия (ее должны были принять в Союз!), сказала: "Лидию Корнеевну исключают, а меня будут принимать? Нет, я уйду".
В книге "Процесс исключения" Чуковская пишет о чувстве братства, которое держит людей: "У каждого есть брат, любящий, правдивый, строгий, смелый. Он не покинул нас, и, если мы окажемся того достойны, - не покинет… Научимся видеть в темноте - братство рядом". О том, каким верным другом была Лидия Корнеевна, пишет Давид Самойлов. Он разослал сорока адресатам поэму "Беатриче". Ответила, и мгновенно, одна Чуковская. "Какая хорошая, точная, умная и наивная", - пишет Самойлов ("Знамя, №3, стр.149). Мне хочется сказать вслед за ним: "Какая хорошая, точная, умная и, может быть, и наивная. Что ж, если в 88 лет человек сохраняет наивность - это прекрасно".
Сарра Бабенышева
Комментарии Л.К. Чуковской из архива Е.Ц. Чуковкой добавлены авторами сайта. Автографы Л.К. Чуковской расшифрованы авторами сайта.
1. Кружок я посетила не эсеров, а не знаю какой; печатники; (м.б. - анархисты?).
2. В Саратове не давали ссыльным работу не эсеры!
3. Когда я была в Москве, хлопоча о Мите, - в феврале 38г., за мной пришли с ордером на мой арест. Обыска не было. Г.И. [Герш Исаaкович Егудин] мне дал знать, и я уехала в Киев к Бронштейнам. Беглых жен вообще не искали.
4. Стихи "мой друг лежит в земле" написаны не Гликину, а Н.Д., Коле Давыденкову, который оказался жив (в плену у немцев, потом у нас) - см. "Архипелаг" о нем.
5. Гликин умер от голода в Ленинграде. Перед смертью принес тетрадь сестре.
6. Мое имя запрещено было для печати в 72 году.