ИС: Марк Альтшуллер, Елена Дрыжакова "Путь отречения. Русская литература 1953-1968", Эрмитаж, 1985
N.B. Глава публикуется в части, имеющей отношение к Лидии Чуковской.

НЕДОЗВОЛЕННАЯ ПРАВДА ШЕСТИДЕСЯТЫХ

БУДНИ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ

(Лидия Чуковская, Юрий Домбровский, Евгения Гинзбург)

Органы госбезопасности, или просто "органы" (в последствии с весьма неприличным метафорическим добавочным смыслом) неоднократно фигурировали в советской литературе 1920-1950-х гг. Доблестные чекисты, рыцари революции, были одним из прибежищ соцреалистической лжи. Как правило, сотрудники ЧК-ОГПУ-ГБ изображались в основном в массовом ширпотребном чтиве. Там деятели вроде пресловутого майора Пронина ловили шпионов, стреляли из наганов, оправдывали невинных, роняли мужественную слезу, поминутно взывая к памяти рыцаря в белых одеждах - Феликса Дзержинского. Писатели-профессионалы до поры сторонились этих "героев", боялись прикоснуться к опасной теме. Только иногда, как зловещая тень, промелькнет на странице какой-нибудь следователь или повестка-вызов "оттуда". Даже у Солженицына в "Одном дне..." следователи, гебисты, прокуроры тоже лишь мелькают (хотя и очень выразительно) в общей системе его гулаговской правды.

Тем не менее, после всех потрясающих официальных разоблачений "культа личности" люди, естественно, жаждали узнать, как же все это происходило на самом деле. Нужна была художественная правда прежде всего о психологической обстановке террора, о воздухе, пропитанном убийством и предательством. Как люди дышали этим воздухом? Как они жили, когда совсем рядом с ними происходил массовый процесс уничтожения?

В начале 1960-х гг. вдруг выяснилось, что, несмотря на все подавляющее оцепенение, книга об ЭТОМ все-таки была написана, и написана ТОГДА ЖЕ, в страшную зиму 1939-1940 гг. Рукопись хранилась в тайне более 20 лет и начала ходить в самиздате в годы "разоблачения культа", живо воссоздавая перед читателями то время, когда, по словам Анны Ахматовой:

.....................улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском качался
Возле тюрем своих Ленинград...
("Реквием", 1935-1943)

Рукопись скромно называлась "Софья Петровна", и в ней как раз и описывалась атмосфера повальных арестов в Ленинграде, где террор принял особенно разнузданный характер.

Все это было похоже на чудо. Воистину можно иногда поверить чересчур оптимистической формуле Булгакова, что "рукописи не горят". И наш рассказ о буднях госбезопасности мы должны начать с этой повести, хотя и написанной раньше, но органично вошедшей в литературу отречения 1960-х годов.

Автором ее была Лидия Корнеевна Чуковская (родилась в 1907 году), дочь знаменитого литературного критика, литературоведа, детского писателя Корнея Ивановича Чуковского. Бескомпромиссно честная, Лидия Корнеевна была прекрасным редактором. Она начинала свою работу у С.Я. Маршака, близко была знакома с поэтами-обэриутами Д. Хармсом, Н. Олейниковым и др., погибшими в массовом терроре 1937 года. Эта же бездна поглотила ее мужа, известного ученого и писателя Матвея Петровича Бронштейна, арестованного и расстрелянного в Ленинграде в том же 1937 ("десять лет без права переписки" - объявили вдове). Сама Лидия Корнеевна чудом спаслась, уехав из Ленинграда в Москву накануне ареста.

Еще тогда, хлопоча об уже погибшем муже, она познакомилась с Анной Ахматовой, которая тоже хлопотала о своем арестованном сыне. Эта дружба продолжалась с перерывами до самой смерти Ахматовой. Л. К. Чуковской мы обязаны одним из самых значительных явлений современной мемуарной литературы - "Записками об Анне Ахматовой", два тома которых уже вышли, а третий, кажется, готовится к печати в Париже.

Нам очень повезло. У нашего великого поэта оказался свой Эккерман. И этот наш Эккерман - Лидия Корнеевна Чуковская - в чем-то умнее своего литературного предшественника... Робкий молодой Иоганн Петер Эккерман почтительно смотрел снизу вверх на великолепного Гете, благоговейно молчал и тщательно записывал каждое замечание великого человека. Лидия Корнеевна прекрасно понимала и ценила гениальность Ахматовой. Но она и сама - великолепно образованная, темпераментная и талантливая писательница. Ее беседы с Ахматовой, столь тщательно записанные, отличаются глубоким проникновением в мир поэзии. Обе собеседницы прекрасно знают мировую литературу. Обе живут напряженной интеллектуальной жизнью. "Записки об Анне Ахматовой" - действительно записки о встречах и разговорах с великим поэтом. Но ясность ума и широта воззрений обеих собеседниц превращают их в бесценный памятник эпохи, в подлинную летопись трудной жизни русской интеллигенции 1930-1960-х годов с ее страхами, террором, "оттепелью" и высоким творческим напряжением.

Еще одна сторона деятельности Лидии Корнеевны Чуковской никогда не будет забыта благодарным потомством. 1960-е годы - это расцвет русской публицистики. В основном она была явлением самиздата и тамиздата, практически не появляясь в подцензурной печати. Важную роль в этой публицистике играли "открытые письма" (мы уже упоминали о таких письмах Войновича и Владимова). Авторы этих писем бесстрашно и часто доброжелательно обращались к советской власти, выкладывая все начистоту с умом, талантом и темпераментом. Но "Степанида Власьевна" не реагировала. Неуклюже размахивая лапами, как Щедринский медведь, который "чижика съел", она глотала и душила пишущих и подписывающих ("подписантов") то тюрьмой, то эмиграцией, то исключением из творческих союзов, то увольнением с работы.

Среди "открытых писем" 1960-1970-х годов блестящим полемическим талантом и бескомпромиссной честностью выделяются письма Лидии Чуковской. Беспощадным гневом и презрением отличается ее письмо "Михаилу Шолохову, автору "Тихого Дона", справедливо названное Солженицыным "гордостью русской публицистики"1. На XXIII съезде КПСС (1966 год) М. Шолохов выступил с беспрецедентным заявлением, что Синявский и Даниэль по суду получили слишком мало: он бы желал уничтожать неугодных государству писателей, "руководствуясь революционным правосознанием"2.

Чуковская по этому поводу напомнила Шолохову о неотъемлемом праве писателей (и не только писателей) рассуждать и иметь собственное мнение, напомнила ему о славной "традиции заступничества", всегда существовавшей в России, которой русская интеллигенция справедливо гордится, о том, что "дело писателей не преследовать, а вступаться", и в конце навсегда отлучила Шолохова от литературы: "...Литература сама Вам отомстит за себя, как мстит она всем, кто отступает от налагаемого ею трудного долга. Она приговорит Вас к высшей мере наказания, существующей для художника - к творческому бесплодию. И никакие почести, деньги, отечественные и международные премии не отвратят этот приговор от Вашей головы"3.

Л. К. Чуковская была права, и приговор приведен в исполнение: почти за 40 лет (до самой смерти в 1984 году) ничего, кроме погромных речей и подписей под рептильными письмами, не произвел классик советской литературы Михаил Шолохов.

Естественно, что Правление Союза писателей исключило Лидию Корнеевну Чуковскую из Союза писателей. Это произошло уже после смерти пользовавшегося огромной славой и уважением Корнея Ивановича Чуковского, 4 января 1974 года. С тех пор имя Лидии Корнеевны Чуковской, автора многих книг и статей, перестало упоминаться в советской печати, книги ее выходят только за границей, а ее слава, слава талантливой писательницы, честного и мужественного человека все растет и растет.

Вернемся, однако, к давней повести Чуковской, повести "Софья Петровна". Она была написана в Ленинграде зимой 1939-1940 гг. Не только писать, но и хранить ее было смертельно опасно. Несмотря на это, толстая школьная тетрадь с набело переписанной повестью была сохранена друзьями. В 1962 году "Софья Петровна" была принята к печати издательством "Советский писатель", а в 1963, после очередного колебания Никиты Хрущева, испугавшегося собственной смелости, этим издательством отвергнута.

Чуковская подала на издательство в суд. На суде она публично заклеймила трусливую и подлую политику издательства. Время было такое, что судья счел возможным встать на сторону автора и высмеял редакторов и рецензентов, для которых повесть была сначала "идейно полноценной", а потом стала "идейно неполноценной", и постановил выплатить автору 100% гонорара4. Но судья не мог приказать издательству выпустить книгу. Повесть ушла в самиздат, потом за границу.

Написанная более сорока лет назад повесть Чуковской и сейчас не утратила своего значения и, может быть, даже выиграла от испытания временем, т. к. мы понимаем, КОГДА она была написана.

Автор выбирает для своего повествования несколько неожиданную точку зрения. Сама Чуковская, человек яркого интеллекта, прекрасно понимала закономерность происходящего, не верила ни одному слову газет, знала, где друзья, а где враги. Однако своей героиней она делает добрую ограниченную женщину, малообразованную машинистку Софью Петровну. Автору хотелось проанализировать сознание обыкновенного, среднего человека, нечаянно попавшего в обстановку поголовного бессмысленного истребления. Эта заранее принятая установка создает, особенно вначале, некоторую искусственность повествования, ощущение излишней отстраненности автора от описываемых событий. Первые абзацы звучат как сухая протокольная запись: "После смерти мужа Софья Петровна поступила на курсы машинописи. Надо было непременно приобрести профессию: ведь Коля еще не скоро начнет зарабатывать... Получив высокую квалификацию, она быстро нашла себе службу в одном из крупных ленинградских издательств (83, 6-7) 5. Софья Петровна вполне довольна своей судьбой: политика ее не интересует, на работе ее ценят, и сын, главная радость и смысл ее жизни, растет, хорошо учится, будет инженером.

Постепенно протокольный перечень событий сменяется живым безыскусным рассказом. Автор по-прежнему видит мир глазами Софьи Петровны, но сама Софья Петровна уже не объект холодного, несколько равнодушного исследования, как было в начале повести, а живая, честная, простая душа, достойная всякого уважения и сочувствия. Она не понимает, что зловещая тень надвигается и на ее семью. Сама Софья Петровна, ее сын, ее подруга принимают действительность как данность: бдительность необходима, троцкисты - злодеи, вредителей нужно уничтожить и пр. Но вот подступающая волна террора (аресты в городе, в соседней квартире, в издательстве) обрушивается и на Софью Петровну: арестован ее сын Коля, чей портрет в качестве передовика производства совсем недавно красовался на первой странице "Правды".

Жизнь круто изменилась для Софьи Петровны: вместо привычной, любимой работы - стояние в бесконечных очередях, тревожное ожидание вестей о сыне. А близкие люди вокруг нее исчезают один за другим: арестован Алик Финкельштейн, друг сына, отравилась подруга Софьи Петровны Наташа Фроленко.

Софья Петровна осталась одна. Ее не привыкший к размышлению, не способный к самостоятельной умственной работе мозг не в состоянии ни осмыслить происходящее, ни тем более сделать какие-нибудь выводы. Она твердо знает, что ее Коля не виноват, правда, все остальные как-то в чем-то провинились перед властью: Алик груб и дерзок, сомневается в правоте и справедливости советской власти, Наташа - дочь полковника, директор издательства Захаров бывал за границей, и там его могли завербовать. Следовательно, так или иначе все они, все люди, в какой-то мере виноваты (могли быть виноваты: не так думали, имели не тех родителей и т. п.) перед могучей машиной государства, которая всегда права. Так создавалась знаменитая, жуткая формула тех зловещих лет: у нас зря не сажают.

Всеобщая подавленность, страх и оглушающая, истерическая пропаганда не дают простому, необразованному, слабому человеку задуматься, оглянуться вокруг. Чуковская воссоздает механизм всеобщей злобы, недоверия, подозрительности, психического подавления людей, который обеспечил полную победу сталинского коммунистического аппарата и на многие годы уничтожил в стране не только возможность оппозиции, но и любой самостоятельной мысли.

Софья Петровна оказывается перед неразрешимым силлогизмом. С одной стороны, она не сомневается, что "в нашей стране с честным человеком ничего не может случиться". Раз троцкисты и бухаринцы "убили Кирова, устраивали взрывы, пускали поезда под откос", то они и понесли заслуженную кару (и заодно с ними дерзкий Алик и социально неполноценная Наташа). Но, с другой стороны, она знает, что Коля-то ни в чем не виноват, а "у нас невинных не держат. Да еще таких патриотов советских", следовательно, "разберутся и выпустят". Однако, как сказал прокурор, Коля сам признался... Значит, он виноват, но это означает только, что его, неопытного, запутал следователь, а так как у нас "невинных не держат", то невиновного Колю скоро выпустят, может быть, завтра, сейчас, и нужно немедленно готовиться к встрече...

Этот клубок размышлений, из которого нет выхода, доводит Софью Петровну до сумасшествия: ей кажется, что Колю выпустили из тюрьмы, что она только что получила от него заказное письмо... И вот, наконец, впервые за долгие месяцы Софья Петровна действительно находит в ящике письмо от сына. Надпись на конверте незнакомым почерком, ни адреса, ни почтового штемпеля: "Милая мамочка... меня бил следователь... и топал ногами, и теперь я на одно ухо плохо слышу... я писал много заявлений... Напиши ты от своего имени старой матери и в письме изложи факты... делай скорее, потому что здесь недолго можно прожить" (84, 44).

Что делать? Как писать? Как доказать? Где свидетели? Софья Петровна ничего не знает, но она понимает, что это письмо - страшный документ: ее сошлют, сына забьют. В мире ничего не осталось, кроме страха и отчаяния. "Софья Петровна вытащила из ящика спички. Чиркнула спичку и подожгла письмо с угла. Оно горело, медленно подворачивая угол, свертываясь трубочкой. Оно свернулось совсем и обожгло ей пальцы.

Софья Петровна бросила огонь на пол и растоптала ногой" (84, 46).

Процесс уничтожения личности закончен: сумасшедшая мать предала собственного сына.

Атмосферу лжи, подлости и предательства рисует Чуковская и в другой своей повести "Спуск под воду" (1949-1957) 6. Здесь принята для изложения другая точка зрения: рассказчик, Нина Сергеевна (повествование ведется от первого лица), близка автору - переводчица, писательница, знаток стихов.

В повести миру природы, красоты, стихам Пастернака и Блока противостоит писательская "интеллигенция", обитатели дома творчества - тупые, злобные, невежественные, трусливые. Идет 1949 год, набирает силу антисемитская кампания против "космополитов". Накатывает новая волна, напоминающая 1937 год. Ночью зловещая машина увозит еврейского поэта Векслера. Писатели за столом хихикают нал стихами Пастернака, осуждают сионистов, они же "безродные космополиты", и лгут, лгут, лгут. Последним трагическим аккордом становится для Нины Сергеевны лживая повесть писателя Билибина, когда-то сильного и мужественного человека, которого она полюбила за этот месяц упорной работы в соседних комнатах, прогулок, долгих откровенных разговоров. Билибин использовал в повести свой лагерный опыт, но превратил заключенных в рабочих-передовиков, надзирателей - в инженеров, каторжную работу - в трудовой энтузиазм.

Так же в 1948 году поступил Василий Ажаев со своим романом "Далеко от Москвы", получившим государственное признание и сталинскую премию. Строительство нефтепровода заключенными превратилось под пером этого несчастного писателя (больного, выпущенного из ГУЛага умирать) во вдохновенный труд энтузиастов, рабочих и инженеров, для победы над фашистскими захватчиками7. He исключено, что в основе повести Чуковской лежала история Ажаева.

Обе повести воссоздавали с документальной точностью пропитанную ложью и страхом атмосферу всеобщей подозрительности и вездесущей кафкианской "деятельности" органов безопасности, в которой человек, не уничтоженный физически, был обречен умереть духовно.

Марк Альтшуллер, Елена Дрыжакова

Примечания:

1. А. Солженицын "Бодался теленок с дубом", стр. 540

2. Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля, стр. 389

3. Л. Чуковская "Открытое слово", стр. 29

4. Л. Чуковская "Процесс исключения", Париж, 1979

5. Все цитаты из повести по "Новому журналу". Первые две цифры обозначают номер журнала, последующие - страницу.

6. Л. Чуковская "Спуск под воду", Нью-Йорк, 1972

7. См.: Г. Свирский "На лобном месте", стр. 90-91

Яндекс цитирования