ИС: Публикуется впервые, авторы награждены 2ой премией по итогам конкурса "Свобода говорить правду"
ДТ: март 2012 г.

Метапредметный урок на тему: «… но если Страшный суд слова - на нем я чиста»

Методический замысел урока «… но если Страшный суд слова – на нем я чиста» и обоснование его темы

Методический замысел урока состоит в том, чтобы на основе анализа различных литературных источников, принадлежащих перу Л.К.Чуковской, создать у учащихся целостный образ писателя и человека. Нам кажется, что понимание творчества Чуковской напрямую зависит от представления учеников о ее внутреннем мире, характере, личности. Этим объясняется выбор номинации конкурса.

Выбранный тип урока объясняется тем, что сегодня важно не столько дать ученику большой багаж знаний, сколько обеспечить его общекультурное, личностное и познавательное развитие, вооружить таким важным умением, как умение учиться, чему способствует внедрение принципа метапредметности. В соответствии с новыми стандартами мы стремились формировать личностные, метапредметные и предметные универсальные учебные действия, что позволяет учащимся принимать решения не только в рамках заданного учебного процесса, но и в различных жизненных ситуациях. На уроке ученики не запоминают, но промысливают важнейшие понятия, как бы заново открывая их. Поэтому на уроке уделялось большое внимание нравственным установкам, принципам и опыту гражданственности Лидии Чуковской.

Учащиеся, опираясь на прозу, поэзию и публицистику автора, приходят к выводу о необходимости и сложности нравственного выбора, стоящего перед человеком в различных жизненных ситуациях.

Выстраивая алгоритм урока, ориентированного на использование техники активно-продуктивного чтения, мы проектируем постановку перед учениками ряда учебных задач, которые превращают их в исследователей. Задания не даются в готовом виде, учащиеся ставятся в ситуацию, когда им необходимо действовать, думать, высказывать собственное мнение. Самостоятельное чтение превращается в увлекательное и познавательное дело.

Главной формой организации учебной деятельности учащихся является работа в малых группах, преобладают активные и интерактивные методы и приемы обучения: «поле проблем», «аналитик», «иДЕал», «инсерт» и др.

Особенность урока в том, что учителя выступают в роли равноправных партнеров и вместе с учениками участвуют в учебном исследовании. Внутреннее напряжение на уроке поддерживается за счет метода подачи парадоксального по своему характеру материала, что способствует неоднозначному восприятию действительности и умению формировать и защищать собственное мнение.

Конспект урока

Тема: «… но если Страшный суд слова - на нем я чиста»

Ожидаемые результаты:

Личностные:

Метапредметные:

Предметные:

Тип урока: метапредметный урок

Оборудование: Мультимедийная презентация к уроку «…но если Страшный суд слова – на нем я чиста», мультимедийная презентация учеников «Из дневника Л.К.Чуковской»

Схема: «Суд слова»

Рабочие материалы к уроку

Эпиграф

… И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки.
А.А.Ахматова

Ход урока

Мотивация:

Я никем не хранима,
Я только судьбой хранима.
И если бомба мимо,
И черный ворон мимо-
Это она захотела
Сберечь мою душу и тело
Для какого-то дела,
Мне неизвестного дела,
ЭТО ЕЕ ДЕЛО…

Учитель: Эти строки принадлежат перу писательницы Л.К.Чуковской

Задание: Как вы их понимаете?

Ученики высказывают следующие предположения:

- человек живет для какого-то высокого предназначения,
- как можно сохранить о себе память,
- что сказать в свою защиту…

Учитель: Жизнь показывает, что практически каждый человек на определенном этапе своего земного пути приходит к таким вопросам. Он их сам себе задает и сам ищет ответы . Со стороны может показаться, что человек незримо отвечает на поставленные вопросы.

Представьте себе, что мы свидетели на этом суде, когда человек подводит итоги своей жизни… Для кого-то это будет суд Божий, кто-то назовет его Судом Совести, а для нашей героини - это внутренний суд. Наша героиня называет главным для себя суд Слова. И поэтому в качестве темы нашего урока мы взяли слова Л.К.Чуковской: «… но если Страшный суд слова - на нем я чиста».

И мы предлагаем вам стать свидетелями на этом импровизированном внутреннем суде…

Учитель: Что вам известно о Л.К.Чуковской? Высказываются те, кто не получал опережающего задания.
Ученики высказываются.

Учитель: С чего мы обычно начинаем свое знакомство с писателем?
Ответ: биография писателя

Учитель: Группа ребят получила опережающее задание подготовить мультимедийную презентацию, которая познакомит нас с биографией нашей героини. Презентация будет отличаться от привычных для вас слайдов, она будет построена на основе документов и воспоминаний о ней.

Задание: Знакомясь с презентацией, выпишите в тетрадь те слова, которые вам представляются ключевыми в понимании ее образа.

Проверка выполнения задания.

В ответах учеников:

- необыкновенная скромность
- как никто она умела восхищаться другими, уважать других, помогать другим,
- чувство справедливости и чувство чести руководили ее поступками,
- ее жизнь – это гимн человеческому достоинству,
- бесстрашный характер,
- непреклонная воля,
- великодушное сердце и ясный ум

Учитель: Да, вы обратили внимание, что она далеко не сильна физически, но вас поразило ее мужество, принципиальность, честность, бойцовский характер.

Учитель: Какое же главное оружие было у этой слабой женщины?
В ответах звучит ключевое понятие урока «слово».

Учитель: Признайтесь, что это звучит достаточно странно: в наши дни можно говорить что угодно о ком угодно и даже свободно публиковать это. Значит одно из двух:
- либо время было другим,
- либо другим было ее слово?

Учитель: Итак, мы договорились, что в ходе нашего урока мы выступаем в качестве свидетелей и должны понять, почему Лидия Корнеевна считает, что перед Судом слова она чиста…

Задание для класса: Конечно, главным оружием писателя является Слово. Поэтому мы сейчас, работая в группах, рассмотрим, как в то время, когда большинство либо молчало, либо прославляло, Чуковская совсем по-иному использовала Слово как свое оружие.

Для решения данной проблемы будут работать группы узких специалистов, исследующих разные аспекты творчества Л.К.Чуковской.
Каждая группа в процессе своей работы составит и озвучит тезисы, которые позволят нам понять, насколько справедлива была наша героиня, утверждая, что перед судом Слова она чиста.

Первая группа прозаики - стилисты

Учитель: Чуковская, человек трагической судьбы, всю жизнь стремилась к тому, « чтобы винтик за винтиком была исследована машина, которая превращала полного жизни, цветущего деятельностью человека в холодный труп. Чтобы ей был вынесен приговор. Во весь голос. Не перечеркнуть надо счет, поставив на нем успокоительный штемпель "уплачено", а распутать клубок причин и следствий, серьезно, тщательно, петля за петлей, его разобрать…»

Задание для первой группы: На основании прочитанного вами фрагмента повести «Спуск под воду» (Приложение 1) определите
- с помощью каких приемов она создает страшную атмосферу 30–х гг;
- с какой целью она это делает?
- Удалось ли ей это?

В работе группы рекомендуется применить прием работы с текстом «Аналитик» – это построение смысловой цепочки, схемы. В ходе обсуждения ученики, работая в группе, создают запись ключевых понятий, образов в виде схемы, что поможет грамотнее сформулировать тезисы своего выступления.

Ученики отмечают

Вторая группа - публицисты

Задание для второй группы: Каждому писателю свойственен свой собственный авторский стиль. Определите, как работает слово Чуковской в публицистике. Для этого вам предлагаются открытые письма Л.К.Чуковской «Гнев народа» и «Письмо Шолохову» (Приложение 2)

В работе группе предлагается использовать активный прием «инсерт» – прием маркировки предложенного текста.

Ученики говорят:

- «Дело писателя не преследовать, а вступаться».
- Главное – вникать в причины человеческих ошибок.
- Вопреки закону немоты, нужно не бояться высказывать свое мнение.
- Никогда не изменяй себе в угоду кому-нибудь или чему-нибудь.

Третья группа - поэты

Задание для третьей группы: Перед вами строки Л.К.Чуковской, написанные в январе 1942 года.

Ташкентские розы в кокетливо-хрупком снегу.
Минутной зимы ледяные блестят небылицы.
Но я на красивое больше смотреть не могу.
Кощунственна эта лазурь, лепестки и ресницы!

Учитель: Согласитесь, что эти строки звучат необычно в суровые военные годы.

Задание: Познакомьтесь с несколькими стихотворениями Чуковской, определите, как эти поэтические строки характеризуют ее личность и внутренний мир. (Приложение 3)

В своей работе группа использует методический прием «Поле проблем». Эта технология позволяет актуализировать собственные представления учеников и обычно используется в начале знакомства с проблемой.

Используя данную технологию, на первом этапе работы каждый ученик в группе получает несколько чистых карточек, на которых формулирует проблемы (личность писательницы и ее внутренний мир). На втором этапе раскладывают заполненные карточки, выбираются те проблемы, которые отмечены у всех (у большинства), и прикрепляют соответствующие карточки на отдельный лист. Можно ограничить задание: выбрать только 5 или 7 наиболее важных проблем.

В ответах учеников звучит следующее:

Группа четвертая: группа продвинутых читателей

Хороший писатель всегда хороший психолог. Он проникает в душу, заставляет задуматься о каких-то важных общечеловеческих ценностях. Не стала исключением и Чуковская.

Задание для четвертой группы: На основании прочитанной группой ребят повести «Спуск под воду» сформулируйте, какие нравственные установки дает она нашему сегодняшнему поколению?

В своей работе используйте приём эффективной работы с повествовательными текстами «иДЕал». Слово «идеал» последовательно разбивается на составляющие его буквы, которые означают следующее:
и - идентифицируйте проблему.
Д - доберитесь до её сути.
Е - есть варианты решения.
а - а теперь за работу.
л - логические выводы.

(Данный прием может идти в группах, в парах и индивидуально, приём помогает ученику работать с большой текстовой информацией)

По ходу проверки задания ученики высказывают следующие версии:

- Есть ли у человека право предавать самого себя?
- Есть ли у человека право судить других безапелляционно и жестко?
- Есть ли у человека право противостоять государству?
- Как поступать человеку, стоящему перед нравственной дилеммой?

Пятая группа: Ученица получила опережающее творческое задание: продумать и описать судьбу погибшего ребенка финки, если бы девочка осталась жива.

Заслушивается творческая работа ученицы 11 класса:

Неотправленные письма…

Здравствуй, папа. Как ты? Мама, когда я спрашиваю о тебе, только отмахивается и не хочет ничего говорить. Я ведь даже не знаю, куда это письмо потом отправить… Но, наверное, можно будет отдать его тебе, когда вернешься? Ты ведь обязательно вернешься?

Знаешь, а мне ведь уже 9 лет. Мы с мамой живем в Сибири, и она целыми днями работает, чтобы денег хватило хоть на что-нибудь. Наверное, ты бы не узнал ее, когда увидел (я видела ее фотографии до ссылки, она такая красивая была…). Она и сейчас очень красивая, только уставшая очень… Ведь днем надо работать, а вечером и ночью – убираться, готовить… Я ей помогаю, как могу, ты бы гордился. А еще в соседней комнате живет очень хорошая женщина, русская, она нам очень помогает – присматривает за мной, учит, мама говорит, что она раньше преподавала. А какие она сказки рассказывает… Даже мама, когда слышит, заслушивается. А еще она, когда совсем плохо, дает нам еды. Мама каждый раз не хочет брать, отказывается, а потом все-таки берет.

Ладно, папа, мне пора бежать – мама вернулась, надо её встретить.

***

Здравствуй, папа. Почему ты нам совсем не пишешь? И почему мама совсем об этом не говорит? Где ты сейчас вообще? Тебя там не бьют? Учительница в школе говорит, что этого не может быть в нашей стране. И еще она говорит, что тебя не могли забрать у нас просто так, поэтому она сказала, что я врунья… Мне вообще никто из детей в школе не верит. А мама говорит, что не надо им говорить про то, кто ты.

А мне уже целых 12 лет, я совсем взрослая, и хочу знать, как же ты сейчас выглядишь. А мама с тетей Ритой (я писала тебе о ней уже) говорят, что я слишком худая и маленькая для своего возраста и что надо бы меня откормить, но не знают, где найти деньги и еду. А еще мама стала часто плакать, а тетя Рита успокаивает ее и говорит, что все обязательно наладится, что тебя выпустят… А у нее самой сына забрали, и она о нем тоже ничего-ничего не знает, но все равно держится и не плачет, по крайней мере я ни разу не видела. А мама иногда говорит, что тетя Рита теперь меня своей дочкой считает. Разве так можно – чтобы кто-нибудь был дочкой сразу двух мам? Мама улыбается и говорит, что можно, только очень редко, и лучше не надо. Она права, пап, как ты думаешь?

Маме теперь еще хуже – приходится работать «сверхурочно» (что это за слово такое непонятное?), она очень устает, у нее синяки под глазами страшные… Тетя Рита качает головой и говорит, что «не надо ей так убиваться», а мама только улыбается, и говорит, что должен же кто-то нас кормить. А тетя Рита постарела и теперь не работает, только готовит и убирает, и нашу комнату – тоже. Поэтому мама и ей тоже продукты покупает. Зато тетя Рита помогает мне с заданиями по школе.

А еще, представляешь, меня не взяли в пионеры… Всех в классе взяли, а меня – нет. Обидно так…

До следующего письма, папа, мне уроки пора делать…

***

Здравствуй… Представляешь, папа, тетя Рита умерла… А она так хотела своего сына дождаться, а он ей даже ни одного письма не написал. Папочка, почему ты нам не пишешь? Вдруг мама умрет и тоже тебя не дождется? И что со мной тогда будет, меня тоже куда-нибудь заберут? Мне так страшно, папа, возвращайся поскорей…

Все ребята в классе теперь – пионеры. Они теперь все смеются надо мной… Издеваются… А учительница ничего не делает, потому что я «дочь врага народа». Папа, кто такой «враг народа»? Мама не отвечает.

Мама вообще замкнулась в себе после смерти тети Риты, почти не обращает на меня внимания. У нас теперь новые соседи… Они злые и совсем не хотят с нами разговаривать. Зато я теперь научилась готовить, папа, ведь не все же делать одной маме, она и так слишком занята… А еще мама плачет по ночам, когда думает, что я сплю, и теперь ее совсем некому успокоить…

Папа, возвращайся к нам поскорее, мне страшно очень…

***

Здравствуй, отец. Вчера я похоронила маму… Ее выгнали с работы, и она не выдержала этого, она ведь, сколько я себя помню, работала с утра до вечера, стараясь заработать нам на еду. А когда ее выгнали, она совсем сникла. И, к тому же она сильно подорвала свое здоровье на этой чертовой работе, а когда простыла, уже после увольнения, у нас просто не хватило денег на лекарства. Вот она и умерла…

Знаешь, папа, я поняла – это было глупо, ждать, что ты вернешься к нам с мамой, и все будет хорошо, все узнают, что ты не предавал Родину, а тебя арестовали по ошибке. Теперь я знаю, что наша Родина просто-напросто боялась чего-то… Чего? Не знаю, да и не хочу знать. Дорога в институт мне, скорее всего, закрыта. Да не скорее всего, а закрыта – надо работать, чтобы были деньги на еду и жилье.

Ты не вернешься, папа, теперь я уверена в этом. Но я рада, что писала тебе все эти письма, пусть и редко… Так у меня была хоть какая-то уверенность в будущем дне, и было такое чувство, будто ты поддерживаешь меня. Теперь с этим покончено. Надо жить сегодняшним днем. Может быть, когда-нибудь, мы с тобой и встретимся… Но я не верю в это. Ведь не факт, что ты вообще жив…

Прощай, отец.

Учитель: Как вам кажется, для чего ваша одноклассница проделала эту работу?
Ученики высказывают свои версии

Учитель: Вы правы в своих предположениях. Как мы знаем, настоящий писатель всегда пишет больше, чем просто произведение. И истинное мастерство писательского слова в том, чтобы будить мысль, заставить задуматься и, возможно, создать в своем читательском воображении продолжение. И нам кажется, что ученица справилась со своей задачей.

Шестая группа: учителя

Учитель: Нам, учителям, так же, как и вам, есть что сказать в защиту Лидии Корнеевны на суде Слова. Предлагаем вашему вниманию фрагмент поэмы Семена Липкина « Вячеславу. Жизнь переделкинская», посвященный Чуковской.

…Но по ночам не спит владелица луча,
И свет бесстрашно укрепляя,
Она работает, не слушаясь врача,
Упрямая, полуслепая…
Мы удивляемся тому, что день погас,
Но зорко смотрит лунным кругом,
И вспоминаем ту, кто связывает нас
С бессмертьем, правотой, друг с другом.

Нам показалось, что эти строки как нельзя лучше выразили то, что могла бы сказать о себе Чуковская. Она действительно была «лучом света» в том темном мире, в котором она и другие жили в то время. Может быть, это не яркий ослепительный луч солнца, но слабый, колеблющийся, однако освещающий даже темной ночью лунный свет. Эта слабая больная женщина в меру своих малых сил освещала мир и просвещала людей. И этим заслужила

Учитель: Работа групп закончилась. Группы озвучивают результаты своей работы, и на доске появляется схема.

CХЕМА СУДА


Учитель: Итак, прозвучали ваши слова в защиту Лидии Корнеевны. А что же власть могла сказать о ней?

9 января 1974 года Чуковскую по повестке пригласили явиться на заседание Секретариата Московского отделения Союза писателей РСФСР.

В повестке дня первый пункт - обсуждение персонального дела Л.К.Чуковской.

Задание: Мы предлагаем вам познакомиться с фрагментом из документальной повести «Процесс исключения» Л.К.Чуковской.

Рабочий материал

Фрагмент из повести «Процесс исключения» Л.К.Чуковской.

«… Вернемся к прошлому», - предложил Стрехнин и занялся перечислением моих проступков.
1966- поддержка Синявского и Даниэля.
1967 – письмо Шолохову, передававшееся по иностранному радио.
1968 – статья, направленная в «Литературную газету», - ответ на статью против Солженицына.
1968 – поддержка Гинзбурга, Галанскова и других.
Секретариат Союза писателей вынес тогда Чуковской выговор.
1969 – телеграмма в Президиум Союза писателей с протестом против исключения Солженицына («Я считаю исключение Александра Солженицына из Союза писателей национальным позором нашей родины»)
За границей Чуковская опубликовала две повести: «Софья Петровна» и «Спуск под воду».
Чуковская сама себя поставила в положение, несовместимое с членством в Союзе писателей».

Проблемный вопрос: Заметили ли вы парадоксальность этих обвинений? В чем она, по вашему мнению, заключается?

В ответах звучит мысль, о том, что настоящий писатель всегда гуманист, который защищает людей. Именно в этом Лидию Корнеевну обвиняют и за это исключают из Союза писателей.

Подведение итогов занятия

Учитель: Выброшенная из литературы, из библиотек, из воспоминаний, в полной мере воплотившая ахматовское "вас здесь не стояло" - Лидия Корнеевна каким-то чудом выстояла под ударами судьбы. "Меня нет и никогда не было, - написала она тогда. - Но - буду ли я?"

Павел Крючков в некрологе написал о ней: «… мне кажется, что ее так и не узнали, не расслышали те, кому - через себя - она еще могла бы помочь? Особенно сегодня, когда ненависть к человеку неуклонно становится общественной дисциплиной; когда, открывая газету или включая телевизор, мы ломаем голову, пытаясь отличить "заказную" статью от простого повествования; когда хорошие, но добровольно позволившие себя ослепить люди, говорят слова ценой в ломаный грошик».

Задание: Эти слова были написаны в 1996 году. А сегодня, 15 лет спустя,
- стало ли вам ближе и понятнее творчество этой писательницы?
- надо ли сегодня обращаться за помощью к слову Чуковской?
- чем она может нам, нынешнему поколению, помочь?

При ответе воспользуйтесь формулой:

- Я понял (а)…
- Я узнал (а)…
- Мне кажется, что…
- Я хочу…

Ответы учеников:

- Она помогает нам смотреть на жизнь широко открытыми глазами, смело и строго, и подчиняться внутреннему голосу правды
- Отвага и понимание своего долга могут служить примером для всех нас
- Лидия Корнеевна спокойно, уверенно и правильно пользовалась (и в текстах, и в быту) даже таким словом, как честь, которое у нас, к сожалению, утратило свое значение
- Она знала, в чем смысл ее жизни. И жила так, чтобы этот смысл осуществлять, по возможности не отвлекаясь. Одна - единственная страсть составляла ее характер. Ее личность, ее судьба, ее работа, и даже ее внешность выражали идею, которая в геометрии называется прямой линией, а в нравственном обиходе - правдой.
- Она учит смотреть на сложные нравственные вопросы с разных сторон
- Призывает вступаться за справедливость, иметь твердые нравственные принципы, которым необходимо следовать

Задание: У любого писателя есть ведущая тема, над которой он трудится всю свою жизнь. А как бы вы определили основополагающее начало в жизни и творчестве Лидии Корнеевны?

Выслушиваются ответы учеников, которые называют следующие темы:

Люди должны знать правду о своем страшном прошлом.
Писатель всегда должен быть на стороне правды и справедливости.
Человек никогда не должен изменять себе.
Даже если тебе очень трудно, будь честен сам с собой.

Учитель: Предлагаем еще раз обратиться к словам Лидии Корнеевны, сказанным на том же печальном заседании Союза писателей и вызвавшим громкий хохот присутствующих там оппонентов: «С легкостью могу предсказать вам, что в столице нашей общей родины, Москве, неизбежны площадь имени Александра Солженицына и проспект имени академика Сахарова...»

Время все ставит на свои места… Уже есть улицы имени Сахарова и Солженицына, и, возможно, скоро появится и улица Чуковской…

Учитель: На чем основана наша уверенность в том, что память о Лидии Корнеевне не должна исчезнуть? Нам кажется, что ответом на этот вопрос будут известные строки А.А.Ахматовой, которые мы взяли в качестве эпиграфа к уроку:

… И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки.

Именно свободным и чистым, то есть честным, правдивым всегда было слово Л.К.Чуковской, и она действительно заслужила право сказать о себе так:

И наконец самой собою
Я заслужила право быть.
Стучать о стенку головою
Молиться или просто выть.
Надежда - поздно, слава - поздно,
Все поздно, даже быть живой…
Но, боже мой, как звездно, звездно…
Лес. Я. Звезда над головой.

Учитель: И пусть этот образ Звезды, Луча останется с вами на всю жизнь… Когда трудно и не знаешь, что делать, пойми, что каждому на жизненном пути приходится делать выбор… Одни зарабатывают на хлеб с маслом, пригибаясь, коверкая самое существо человека, а другие выстраивают свой путь в виде прямой, честной и правдивой, но порой, ох какой нелегкой линии… Но только такой путь на том последнем суде поможет тебе сказать: «Я чиста… Я чист…»

Домашнее задание

Учитель: В течение урока мы представляли себя в роли свидетелей на внутреннем Суде слова и собирали материал для защитной речи. Дома вам предлагается написать речь в защиту Лидии Корнеевны Чуковской.

Рабочие материалы

Приложение 1

Лидия Чуковская. Без названия

Фонари на мосту погасли все зараз, и, как все в эту ночь, мгновенность и беззвучность их исчезновения показалась мне страшной. Очередь мною была занята еще с вечера: мой номерок 715. Пускать начнут с девяти часов, а сейчас еще и шести нет: трамваев еще не слышно. Женщины молча бродят по набережной вдоль промороженного парапета. Кажется, вся сила мороза внедрилась в эту звонкую гранитную стену; тронь - обожжешься. Тянется конец ночи, но на утро уже ни у кого нет надежды, хотя тьма бледнеет с каждой минутой и на плечах уже проступает белизна платков, на домах - очертания крыш и труб. Из грязных парадных, пошатываясь, закуривая, выходят женщины - они дремали там, на площадках второго и третьего этажа, на промерзших каменных плитах. Но вот над бледной громадой моста сверкнула первая зеленая искра, оттуда послышался трамвайный зуд - утро уже неоспоримо - и в слабом растворе света стали видны зеленоватые лица и груды грязного снега, вываленного на лед. В домах уже загораются окна.

Когда пошли трамваи, народу сразу прибавилось. Приближаясь к условленной парадной, пришедшие вытаскивали из карманов, сумочек и варежек измятые номерки и предъявляли их самозванной хранительнице списка, и сейчас же вспыхивала злая перебранка: "мы здесь целую ночь мерзнем! - говорил кто-нибудь, - а вы заняли и греться ушли. - А мы за вас стой! Вычеркнуть всех, да и все!" - и в этих злых словах мне слышалось то же, что и в ночном всеобщем одиноком молчании: каждая думает, что ее-то Петю взяли зря, а вот у этой и этой и этой муж - изменник родины, вредитель, шпион... Подальше от них, подальше.

Совсем рассвело. И я увидела, сколько тут женщин с грудными детьми. Дети кашляли и чихали на руках у матерей под белыми занавесками, скрывавшими лица, выгибались и покряхтывали в толстом тепле одеял, а матери, просовывая руки в тепло, тревожно ощупывали младенцев, покачивали, прижимали живые свертки к себе, уходили в парадные кормить.

К восьми часам все перебрались с набережной на улицу и, пугливо прижимаясь к стене и стараясь занимать как можно меньше места, стали очередью к высокой деловитой двери Большого Дома. Дверь была так далеко от меня, что я еле различала ее очертания. Передо мною стояла старуха-еврейка в двух толстых платках - сером и белом - и с заиндевевшими усами, а позади - молоденькая белокурая женщина с грудным младенцем на руках. Младенец был завернут как-то необыкновенно ловко, плотно и нарядно - одеяльце розовое, вязаное, тюль над личиком голубоватый, накрахмаленный, широкая атласная лента перехватывает ножки, а на матери вязаная шапочка, вязаные варежки в цвет - все, видно, сделано своими руками.

- Мальчик? - спросила я.

- Девошка, - ответила женщина, и я сразу угадала финку, - Поюсь, он ростудился, полен... Шетыре месяца ему.

Девочка чихнула под голубым накрахмаленным облаком - мать приподняла тюль, и я увидела розовое, почти как одеяло, нежное, крошечное личико, такое нежное, что пылинка гари, севшая на щеку, кажется тяжелым черным камнем. Ресницы, как благословение божие, лежат до половины щек. Крохотное личико - а там, в одеяле, крохотные красные пяточки, крохотные пальчики с игрушечными ноготками и все ее чистенькое бархатное тельце.

- Закройте скорее, - сказала я. Страшно было думать, что к этому личику прикоснется мороз. - Вашего мужа давно?

- Ве нетели. Риехали ночью наша деревня русовики и сех мужчин увез. Мы финны...

Дверей еще не открывали, а утро уже разгорелось, сверкая морозным сиянием и снегом, и на улице становилось людно. Девочки-школьницы, по две, по три, шагали по нетронутому снегу бульвара, деловито и аккуратно, с туго заплетенными мамой косичками, в плотных валеночках, перешептывались и смеялись, а мальчишки прокатывались по ледяным проплешинам, глазея по сторонам. Один скинул ранец, подошел к скамейке и осторожно прилег на свежий бугор. Лег - и ему сразу стало скучно. Он вскочил и, отряхиваясь, долго рассматривал свое выдавленное в снегу отражение. Маленькие ребятишки, задирая головы и сбиваясь с шага, вглядывались в наши замерзшие лица и, споткнувшись, бежали догонять друг друга... Вот и взрослые уже заспешили на службу. Из взрослых почти никто не глядел на нас и ни о чем не расспрашивал - потому ли, что все и без того знали, кто мы, или потому, что человек, торопящийся на государственную службу, вообще лишен любопытства. Только тетка с кошелкой и в очках, перевязанных веревочкой, вдруг, проходя мимо, спросила:

- Это за чем очередь-то, граждане?

Ей никто не ответил. Все смотрели в стену или себе под ноги.

- За чем стоите-то? - повторила любопытная тетка.

- А тебе завидно? - огрызнулся вдруг кто-то из очереди. - За горем стоим! Становись "кто последний - я за вами..."

Тетка ушла. Вопрос ее причинил мне страдание - более острое, чем вся морозная беспросветная ночь. Я почувствовала свою немоту. Я ничего не могла бы ответить ей. В эту ночь и во все предыдущие ночи и дни меня мучило не горе, а что-то худшее: непостижимость и неназываемость происходящего. Горе? Разве горе такое? У горя есть имя, и, если ты достаточно мужественен, ты окажешься в силах произнести его. Но случившееся с нами лишено имени, потому что лишено смысла. Сон, кошмар? Нет, не следует клеветать на кошмары... Мне казалось, что голова у меня кружится и сердце медленно тяжелеет не от шестнадцати часов, проведенных на ногах, а от бесплодных усилий понять случившееся и дать ему имя. Мысль доходила до какого-то места, - кажется, это было то мгновенье, когда чужие руки шарили среди детских игрушек, ища оружие, - мысль упиралась в эти руки и в кубики, из которых по картинке получалась избушка на курьих ножках, а если все вместе разом перевернуть - большая белая коза; упиралась в эту козу - и дальше ни шагу. Я так же не могла шагнуть дальше, как не умею двигать ушами. Морщу губы и брови, и все без толку. Какое движение сделать, на какой мускул нажать?

Очередь передо мною наконец пошла: там, впереди отворились тяжелые двери. Очередь тихо и с опаской втекала в огромный, многооконный зал. Не было ни толкотни, ни шума, ни споров - одни пугливые взгляды. Это ведь не заплеванная лестница или коридор Прокуратуры, не деревянные кривые комнатушки перед справочным окошечком тюрьмы - это сам Большой Дом, министерство, сама судьба. Еще не переступив порога, женщины торопливо отряхивали снег с платков и валенок, а переступив его, с такой боязнью глядели на массивные плиты пола, будто под каждой мог таиться люк. Боясь прислоняться к строгим, благородной осанки, колоннам, они тихо переминались с ноги на ногу, переспрашивая друг у друга номера, и становились вдоль стен, щурясь на высокие прямые окна, чисто вымытые, ясно глядящие в белый день.

И сразу же в зале появился комендант. Он не вошел, а именно появился, как бы из-под пола театральной сцены. Со всей откровенностью провинциальной оперной безвкусицы он был загримирован тюремщиком. Ключи тяжело звякают у пояса. Кобура револьвера расстегнута. Туловище длинное, а ноги короткие, будто они не его, а заимствованы у кого-то другого. И над отекшим бессонным лицом, над желтизной нечистого лба - яркий голубой околышек фуражки. Появившись, он сразу принялся расставлять очередь, которая и без него стояла в полном порядке, покрикивая на женщин, как на лошадей, подталкивая их за плечи и хлопая себя по бедрам ключами.

- Эй, дамочки! Становись ровней! Одна за одной! Одна за одной! Матеря, давайте направо! Кому говорю? Женщины с детями - отдельную очередь! Дорогу матери и ребенку! Матеря пойдут через пятую! Пять дамочек - одна мать! Четверо пройдут - пятая мать - понятно? Входить будете по звонку... И откуда это вас нынче этакая уйма поднаперла!

Одни опускали глаза и отворачивались, стараясь не глядеть на него, другие робко, с жалкой развязностью, улыбались ему и осмеливались задавать вопросы:

- Скажите, товарищ комендант, а нам здесь дадут справку... за что арестован... то есть в чем обвиняют, по какому делу?

- Скажите, товарищ комендант, а у меня примут заявление... у мужа третья стадия... туберкулез...

- Я исключительно извиняюсь, конечно, - сказала старая еврейка с усами, - а когда мужа будут высылать, нам дадут свидание, что?

Комендант становился к спрашивающим как-то боком, и, хлопая себя по бедрам ключами, на всю тишину огромного зала зычно говорил:

- И зачем вы только сюда ходите? Только сами себя расстраиваете и работников отрываете от дела. Раз взяли ваших мужей, значит, не зря. Чего еще спрашивать? Честного человека зря не возьмут... А вы бы, дамочки, чем сюда попусту ходить - поискали бы себе других. - Он подмигивал. - Молодые, интересные гражданки.

Я все ждала, что сейчас, слегка переигрывая, он возьмет кого-нибудь двумя пальцами за подбородочек.

Молодая женщина с ребенком оказалась разлученной со мной: она стояла гораздо ближе к дверям, чем я, в особой очереди матерей с детьми.

Прием начался. Через каждые две-три минуты раздавался короткий, отчетливый резкий звонок и кто-нибудь, прижимая к груди паспорт, как иконку, скрывался за дверью. Каждая из стоящих в очереди очень хотела бы увидеть ту, которая уже получила справку, чтобы, одолевая отвращение к жене шпиона, кинуться к ней и узнать, что ей сказали, но ни одна не возвращалась в зал: по-видимому, из комнаты, где выдавали справки, был особый выход на улицу... А новенькие все прибывали и прибывали. В зале становилось все душнее и душнее, ноги у меня наполнялись водянистой тяжестью. Яркий свет окон резал глаза. Звонок раздавался каждые три минуты, каждые три минуты и следующая женщина, как будто этот внезапный звук был проведен прямо ей в сердце, сразу переступала порог... Молодой женщине с ребенком было уже совсем недалеко. Я обратила внимание на то, что она как-то странно, на вытянутых прямых руках, держит перед собой девочку и, не мигая, упорно смотрит на высокую дверь. Но я не задумалась о ней и о ребенке, потому что и мне было уже недалеко до двери и настала минута окончательно обдумать слова, которые скоро я должна буду произнести. Всю длинную ночь я откладывала мысли о том, что я сегодня скажу человеку, дающему справки, что спрошу у него и, главное, как я ему все объясню, - откладывала до того мгновенья, когда попаду наконец в тепло. Теперь же духота валила меня с ног. Но дальше откладывать было нельзя. Надо точно приготовить слова, чтобы в нужную минуту не растерять их. Нужно их вызубрить, потому что я по опыту знаю: чуть только я увижу лицо и глаза человека, сидящего за большим столом и перебирающего карточки с фамилиями арестованных, - чувство тщетности всякого слова неодолимо охватит меня. Это уже бывало не раз. И я опять уйду, не спросив о главном, не сказав и половины того, что я обязана сказать. Другие женщины умоляют, клянутся, настаивают, плачут, прижимая руки к груди. И если я хорошо подготовлюсь, заранее найду все слова, может быть, я и пробьюсь сквозь нежелание того человека слушать, и он сделает пометку у себя в блокноте или на карточке с фамилией...

Научная медицинская деятельность - раз. (Я вложила в паспорт характеристики последних Алешиных научных работ, написанные светилами медицинской науки) Педагогическая деятельность - два. Практика - три...

Почему-то я не могу ничего вспомнить убедительного, - такого, чтобы все сразу поняли о каком человеке идет речь.

А звонок раздается все чаще и чаще, вот уже и молодая женщина с ребенком скрылась за дверью, вот уже у двери стоит дама в мехах, которая ночью, на набережной, хотела, но боялась заговорить со мной, вот уже старуха-еврейка позади меня шумно вздыхает и, забывшись, произносит что-то вслух по-еврейски... Но мне раньше, чем ей, а я так и не успела приготовиться... Следующий звонок мне, я стою уже у самой двери, я могу тронуть рукой ее коричневую лакированную поверхность...

Звонок.

Я нажимаю тяжелую ручку, и дверь отворяется с неожиданной мягкой податливостью. За дверью - не зала, не приемная с портретами и большим столом, как я ждала, глядя на бронзовую ручку, а какой-то закуток. И никого, ничего - ни стула, ни человека. Только кривая фанерная дверь с надписью "Выход здесь" да закрытое окошечко - такое, какие бывают на почте, - налево в стене. Я подхожу к окошечку. Оно высоко. Чтобы дотянуться до него, я поднимаюсь на цыпочки. Я стучу. Фанерный занавес взвивается вверх. В раме окошечка - лысина, нежно-розовая, как жир ветчины, розовые, дряблые щеки и торчащие по бокам розовой мякоти пушистые белоснежные усы.

- Я хотела бы узнать, - начинаю я, стоя на цыпочках.

- О ком справляетесь? - кричит розовая голова. - Имя, отчество, фамилия?

Я называю.

- Сами вы кто? Жена, сестра?

- Я жена.

- Документ!

Я протягиваю в окошечко паспорт, роняя на пол характеристики. И вдруг треск - и голова исчезает. Передо мною ни усов, ни лысины - снова гладкая фанерная доска. Я смотрю на нее и пытаюсь припомнить слова, которые надо сказать.

Фанера взвивается. Паспорт летит мне прямо в лицо.

- Дело вашего мужа, Пименова, Алексея Владимировича, ведется, - кричит голова. Фанерный занавес снова падает с треском, и я слышу, как в зале раздается звонок.

"Выход здесь" - написано на дверях. Ну, раз здесь, я и выхожу. Передо мною заснеженный дворик с прямыми, усыпанными песком дорожками. Какое освобождение - глотнуть морозной чистой стужи! И увидеть елки и снег на ветвях. Я иду, сжимая в руке паспорт и бумаги, и перед глазами у меня плавают черные точки слабости. Мне кажется, я никогда не видела таких чисто расчищенных дорожек, такого яркого желтого песка. Красивый, даже уютный двор. Я беру горсть снега и засовываю его в рот. Выхожу на бульвар. Со скамеек уже сметены сугробы, на скамейках сидят няньки, а дети, с поднятыми до самых глаз воротниками - а поверх воротников шарфы! в валенках - а на валенках калоши! - задыхаясь в толстых пальтишках, неподвижно, с растопыренными руками, не в силах повернуть шеи, маленькими пингвинами стоят возле скамей.

Черные точки одолевают меня, и я опускаюсь на пустую скамью.

- Что, он вам дал справку, что? - спрашивает у меня громким шепотом старуха-еврейка, усаживаясь возле и вцепившись мне в рукав.

Своим морщинистым, наступающим на меня лицом, она заслоняет снег, детей и нянек.

- Дело моего мужа ведется, - отвечаю я.

- Моего тоже ведется, - говорит старуха. - Что там с него плести, что вести, что они с нас шпионов выстраивают? Муж мой был кристально чистый большевик...

И кристально чистая слеза ползет по глубокой морщине. Она встает и ковыляет к остановке трамвая. Я чувствую, что сейчас тоже заплачу - от боли в ногах, от яркого снега, от милых пингвинов (взнузданные шарфами, они все же умудряются нагибаться и копать снег), - я кручу шеей и вдруг, сквозь цветные шарики слез, вижу на соседней скамье финку с ребенком. Я не сразу догадываюсь удивиться тому, что девочка лежит не на коленях у матери, а рядом с ней, на голой, промерзшей скамье.

- Что он вас сказал, что? - кричит ей старуха, ковыляя мимо. - Дело ведется?

Женщина ничего не отвечает ей, и старуха, подождав, идет дальше. А я поднимаюсь и бегу к женщине. Она глядит куда-то мимо меня, и я никак не могу поймать ее взгляда. На снегу возле скамьи лежит зеленая пушистая варежка.

- Мне нужно было снова постучать в деревянное окно, когда он захлопнул его, - говорю ей я и поднимаю варежку. - Сильно постучать, чтобы он открыл и выслушал меня... Он перед вами тоже захлопнул окно? И вы ничего не успели сказать ему? - спрашиваю я и подаю женщине варежку. Но она не берет ее. - Почему вы ребенка положили на скамью? Такой мороз!

- Дело ветется, - говорит мне финка, по-прежнему не глядя на меня и не беря у меня из рук варежку.

Я сажусь с ней рядом и осторожно кладу девочку к себе на колени. Все-таки у меня на коленях ей будет теплее, чем на скамье. Женщина даже головы не повернула. Я прижимаю розовый пакет к себе. Девочка не плачет, не выгибается в одеяле. Мне хочется просунуть в одеяло руку, тронуть ее ножки, но я боюсь впустить туда мороз.

- Вы давно кормили? - спрашиваю я. - Вам пора домой. Пора кормить. Где вы живете?

Она молчит.

- Его польше не надо кормить, - говорит она.

Я тихонько откидываю накрахмаленное покрывало.

Мертвое личико с полуоткрытым жалким ротиком и чуть мерцающим из-под одного века глазом лежит у меня на коленях.

- Она еще тогда помер, - говорит женщина. - Там. - И машет рукой в сторону здания, из которого мы вышли. - Но я не хотел потерять очередь матерей, хотел получить правка. Я очень любил мой муж.

Мы поднимаемся и поспешно, как будто нам есть еще куда торопиться, идем к трамвайной остановке. "Любила, - думаю я, любила - прошедшее время". Я несу на руках тяжелого, мертвого младенца. Девятка. Женщина коротко говорит мне:

- Дай! - берет у меня из рук девочку и входит в вагон.

Вопросы к анализу рассказа «Без названия» Л.Чуковской

-Расскажите о трагической судьбе героини рассказа. Почему повествование ведется от первого лица?

-Кроме повествовательницы в рассказе выделяются еще две женщины. Кто они? Чем обусловлен их выбор? Видите ли вы в этом символический смысл -Как изображен в рассказе город? Как относятся к стоящим в очереди женщинам окружающие?

-Проанализируйте образы детей в рассказе. По какому принципу они сгруппированы?

-Как создается образ Большого Дома? Обратите внимание на фигуру коменданта.

-Какие мифы о советской действительности разоблачает этот рассказ?

- Сформулируйте авторскую позицию

Приложение 2

Лидия Чуковская. Открытое письмо Михаилу Шолохову, автору «Тихого Дона»
В правление Ростовского отделения Союза писателей
В правление Союза писателей РСФСР
В правление Союза писателей СССР
В редакцию газеты «Правда»
В редакцию газеты «Известия»
В редакцию газеты «Молот»
В редакцию газеты «Литературная Россия»
В редакцию «Литературной газеты»

Выступая на XXIII съезде партии, Вы, Михаил Александрович, поднялись на трибуну не как частное лицо, а как «представитель советской литературы».

Тем самым Вы дали право каждому литератору, в том числе и мне, произнести свое суждение о тех мыслях, которые были высказаны Вами будто бы от нашего общего имени.

Речь Вашу на съезде воистину можно назвать исторической.

За все многовековое существование русской культуры я не могу припомнить другого писателя, который, подобно Вам, публично выразил бы сожаление не о том, что вынесенный судьями приговор слишком суров, а о том, что он слишком мягок.

Но огорчил Вас не один лишь приговор: Вам пришлась не по душе самая судебная процедура, которой были подвергнуты писатели Даниэль и Синявский. Вы нашли ее слишком педантичной, слишком строго законной. Вам хотелось бы, чтобы судьи судили советских граждан, не стесняя себя кодексом, чтобы руководствовались они не законами, а «правосознанием».

Этот призыв ошеломил меня, и я имею основание думать, не одну меня. Миллионами невинных жизней заплатил наш народ за сталинское попрание закона. Настойчивые попытки возвратиться к законности, к точному соблюдению духа и буквы советского законодательства, успешность этих попыток – самое драгоценное завоевание нашей страны, сделанное ею за последнее десятилетие. И именно это завоевание Вы хотите у народа отнять? Правда, в своей речи на съезде Вы поставили перед судьями в качестве образца не то, сравнительно недавнее, время, когда происходили массовые нарушения советских законов, а то, более далекое, когда и самый закон, самый кодекс еще не родился: «памятные двадцатые годы». Первый советский кодекс был введен в действие в 1922 году, Годы 1917 – 1922 памятны нам героизмом, величием, но законностью они не отличались, да и не могли отличаться: старый строй был разрушен, новый еще не окреп. Обычай, принятый тогда: судить на основе «правосознания» – был уместен и естественен в пору гражданской войны, на другой день после революции, но он ничем не может быть оправдан накануне 50-летия Советской власти. Кому и для чего это нужно – возвращаться к «правосознанию», то есть, по сути дела, к инстинкту, когда выработан закон?

И кого в первую очередь мечтаете Вы осудить этим, особо суровым, не опирающимся на статьи кодекса судом, который осуществлялся в «памятные двадцатые годы»? Прежде всего, литераторов…

Давно уже в своих статьях и публичных речах Вы, Михаил Александрович, имеете обыкновение отзываться о писателях с пренебрежением и грубой насмешкой. Но на этот раз Вы превзошли самого себя. Приговор двум интеллигентным людям, двум литераторам, не отличающимся крепким здоровьем, к пяти и семи годам заключения в лагерях со строгим режимом, для принудительного, непосильного физического труда – то есть, в сущности, приговор к болезни, а может быть, и к смерти, представляется Вам недостаточно суровым. Суд, который осудил бы их не по статьям уголовного кодекса, без этих самых статей – побыстрее, попроще – избрал бы, полагаете Вы, более тяжкое наказание, и Вы были бы этому рады.

Вот Ваши подлинные слова:

«Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а «руководствуясь революционным правосознанием», ох, не ту меру получили бы эти оборотни! А тут, видите ли, еще рассуждают о «суровости» приговора».

Да, Михаил Александрович, вместе со многими коммунистами Италии, Франции, Англии, Швеции, Дании (которых в своей речи Вы почему-то именуете «буржуазными защитниками» осужденных), вместе с левыми общественными организациями Запада, я, советская писательница, рассуждаю, осмеливаюсь рассуждать о неуместной, ничем не оправданной суровости приговора. Вы в своей речи сказали, что Вам стыдно за тех, кто хлопотал о помиловании, предлагая взять осужденных на поруки. А мне, признаться, стыдно не за них, не за себя, а за Вас. Они просьбой своей продолжили славную традицию советской и досоветской русской литературы, а Вы своею речью навеки отлучили себя от этой традиции. Именно в «памятные двадцатые годы», то есть с 1917-го по 1922-й, когда бушевала гражданская война и судили по «правосознанию», Алексей Максимович Горький употреблял всю силу своего авторитета не только на то, чтобы спасать писателей от голода и холода, но и на то, чтобы выручать их из тюрем и ссылок. Десятки заступнических писем были написаны им, и многие литераторы вернулись, благодаря ему, к своим рабочим столам.

Традиция эта – традиция заступничества – существует в России не со вчерашнего дня, и наша интеллигенция вправе ею гордиться. Величайший из наших поэтов, Александр Пушкин, гордился тем, что «милость к падшим призывал». Чехов в письме к Суворину, который осмелился в своей газете чернить Золя, защищавшего Дрейфуса, объяснял ему: «Пусть Дрейфус виноват – и Золя все-таки прав, так как дело писателей не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых, раз они уже осуждены и несут наказание… Обвинителей, прокуроров… и без них много».

Дело писателей не преследовать, а вступаться…

Вот чему учит нас великая русская литература в лице лучших своих представителей. Вот какую традицию нарушили Вы, громко сожалея о том, будто приговор суда был недостаточно суров!

Вдумайтесь в значение русской литературы.

Книги, созданные великими русскими писателями, учили и учат людей не упрощенно, а глубоко и тонко, во всеоружии социального и психологического анализа, вникать в сложные причины человеческих ошибок, проступков, преступлений, вин. В этой проникновенности и кроется, главным образом, очеловечивающий смысл русской литературы.

Вспомните книгу Федора Достоевского о каторге – «Записки из Мертвого дома», книгу Льва Толстого о тюрьме – «Воскресение». Оба писателя страстно всматривались в глубь человеческих судеб, человеческих душ и социальных условий. Не для дополнительного осуждения осужденных совершил Чехов свою героическую поездку на Сахалин, и глубокой оказалась его книга. Вспомните, наконец, «Тихий Дон»: с какой осторожностью, с какой глубиной понимания огромных сдвигов, происходивших в стране, мельчайших движений потрясенной человеческой души относится автор к ошибкам, проступкам и даже преступлениям против революции, совершаемым его героями! От автора «Тихого Дона» удивительно было услышать грубо-прямолинейный вопрос, превращающий сложную жизненную ситуацию в простую, элементарнейшую, – вопрос, с которым Вы обратились к делегатам Советской Армии: «как бы они поступили, если бы в каком-нибудь из их подразделений появились предатели?!» Это уже прямой призыв к военно-полевому суду в мирное время. Какой мог бы быть ответ воинов, кроме одного: расстреляли бы. Зачем, в самом деле, обдумывать, которую именно статью Уголовного кодекса нарушили Синявский и Даниэль, зачем пытаться представить себе, какие именно стороны нашей недавней социальной действительности подверглись сатирическому изображению в их книгах, какие события побудили их взяться за перо и какие свойства нашей теперешней современной действительности не позволили им напечатать свои книги дома? Зачем тут психологический и социальный анализ? К стенке! Расстрелять в 24 часа!

Слушая Вас, можно было вообразить, будто осужденные распространяли антисоветские листовки или прокламации, будто они передали за границу не свою беллетристику, а, по крайней мере, план крепости или завода… Этой подменой сложных понятий простыми, этой недостойной игрой словом «предательство» Вы, Михаил Александрович, еще раз изменили долгу писателя, чья обязанность – всегда и везде разъяснять, доводить до сознания каждого всю многосложность, противоречивость процессов, совершающихся в литературе и в истории, а не играть словами, злостно и намеренно упрощая и, тем самым, искажая случившееся.

Суд над писателями Синявским и Даниэлем по внешности совершался с соблюдением всех формальностей, требуемых законом. С Вашей точки зрения, в этом его недостаток, с моей – достоинство. И, однако, я возражаю против приговора, вынесенного судом.

Почему?

Потому, что сама отдача под уголовный суд Синявского и Даниэля была противозаконной.

Потому, что книга – беллетристика, повесть, роман, рассказ – словом, литературное произведение, слабое или сильное, лживое или правдивое, талантливое или бездарное, есть явление общественной мысли и никакому суду, кроме общественного, литературного, ни уголовному, ни военно-полевому не подлежит. Писателя, как и всякого советского гражданина, можно и должно судить уголовным судом за любой проступок – только не за его книги. Литература уголовному суду неподсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не тюрьмы и лагеря.

Вот это Вы и должны были заявить своим слушателям, если бы Вы, в самом деле, поднялись на трибуну как представитель советской литературы. Но Вы держали речь как отступник ее. Ваша позорная речь не будет забыта историей.

А литература сама Вам отомстит за себя, как мстит она всем, кто отступает от налагаемого ею трудного долга. Она приговорит Вас к высшей мере наказания, существующей для художника, – к творческому бесплодию. И никакие почести, деньги, отечественные и международные премии не отвратят этот приговор от Вашей головы.

ГНЕВ НАРОДА


...Москва. 1958. 1 ноября. Пастернак только что получил Нобелевскую премию по литературе. Писатели исключили его из Союза. На страницы газет хлынули письма трудящихся. "Правильное решение". "Лягушка в болоте". Экскаваторщики, нефтяники, инженеры, учителя, слесаря.

Я - в такси. За рулем нескладный мальчик лет девятнадцати. Узкоплечий, узколицый, малорослый, только руки, крутящие баранку, огромны.

Я сижу рядом с ним, а между нами, на сиденье, газета. Думать я могу только о Пастернаке. Речи писателей, статьи и письма в газетах и мой собственный грех: отсутствие мое там, в Союзе - когда его исключали - моя немота. Пытаюсь укрыться в стихи. В его стихи. Но и из его стихов на память идут только гибельные.

...На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси...
Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути...

Это "Гамлет", чуть более десятилетия назад. А вот и давние, излюбленные мною с юности:

...Дай мне подняться над смертью позорной.
С ночи одень меня в тальник и лед.
Утром спугни с мочажины озерной.
Целься, все кончено! Бей меня влет.
Вот оно и сбылось. Целятся. Влет... Конец это уже или только начало конца?

И вдруг, как в дурной мелодраме - или, точнее, так, как бывает только в действительной жизни - шофер оборачивает ко мне свое узкое лицо:

- Читали, гражданочка? - Он скашивает глаза на "Литературную Газету". - Один писатель, Пастер, кажется, фамилие, продался зарубежным врагам и написал такую книгу, что ненавидит советский народ. Миллион долларов получил. Ест наш хлеб, а нам же гадит. Я, вот этими руками, - мы стояли под красным светом, и он на секунду оторвал руки от руля, - я на комбайне. Для него убирал хлеб. А он, гадина...

Честные рабочие руки снова ухватили баранку. Зеленый. Поехали. Между мною и моим собеседником на сиденье газета: несколько прямоугольных листов. Председатель колхоза имени Ленина из села Гуляй-Борисовка "с радостью встретил сообщение о том, что Пастернак лишен высокого звания советского литератора". Старший машинист экскаватора из Сталинграда тоже доволен: "Нет, я не читал Пастернака, - сообщает он. - Но знаю: в литературе без лягушек лучше". Письмо так и озаглавлено: "Лягушка в болоте".

Непрочная вещь бумага. Ее можно смять одной рукой и выбросить за окно. Разорвать или сжечь.

Но она была между мною и моим собеседником как железобетонная стена. В его глазах великий поэт, чью поэзию и прозу я любила с отрочества, был всего лишь тунеядцем, задаром поедающим хлеб.

- Пастернак, а не Пастер, - сказала я через стену. - Все, что вам о нем говорят и пишут, - неправда. Вас обманывают. Это великий русский писатель. Он никого не предал. Он любит вас. Он сказал о вас в своих стихах:

...Превозмогая обожанье,
Я наблюдал боготворя.
Здесь были бабы, слобожане,
Учащиеся, слесаря...

Шофер не услыхал ни единого слова. Между нами стена. Мы сидели рядом, по-прежнему разделенные всего лишь листками бумаги. Но голос мой сквозь нее не долетал до соседа.

Мы приехали. Взглянув на счетчик, я протянула шоферу деньги.

- Что Пастер, что Пастернак, разницы нет, - сказал он. - Вы, гражданочка, грамотные, а газет не читаете? Не надо мне ваших двадцать копеек, я чаевых не беру.

И он вернул мне мою монету таким гордым, непреклонным движением, словно это были по крайней мере двести фунтов стерлингов, предлагаемые ему за предательство иностранной державой.

Мне припомнился этот горестный случай сейчас, в начале сентября 1973 года, когда на страницы газет снова хлынул организованный гнев трудящихся - в который уж раз! - на этот раз против двух замечательных людей нашей родины: Сахарова и Солженицына.

...1968 год. Москва. Декабрь. Радостный день. Александру Солженицыну исполнилось пятьдесят лет. Преследования против него уже начались, но еще исподволь. Союз Писателей еще не исключил его, но уже не празднует. Сотни читателей напечатанной и ненапечатанной прозы Солженицына посылают ему поздравительные телеграммы в Рязань. Я тоже.

"Вашим голосом заговорила сама немота. Я не знаю писателя более долгожданного и необходимого, чем Вы. Где не погибло слово, там спасено будущее. Ваши горькие книги ранят и лечат душу. Вы вернули русской литературе ее громовое могущество".

Могущество, которое возвратил Солженицын русской литературе, для Союза Писателей обуза. Оно ему не по плечу. Союз Советских Писателей - административное учреждение, созданное, чтобы управлять. Могущество неуправляемо. Оно управляет само.

...1969. Ноябрь. Солженицын исключен из Союза административными средствами, Президиумами да Секретариатами, даже без собрания Московской писательской организации, которым был почтен Пастернак. В самом деле, при чем тут московские писатели? Ведь Солженицын - рязанский. Там его и исключили. Рязанского масштаба писателишка. Мелочь, из-за которой москвичам и собираться не стоит. Однако, хоть и немногие, кое-кто вступился за эту мелочишку. Среди 23 человек протестовала и я. Телеграфировала в Президиум Союза, что считаю исключение Солженицына национальным позором нашей родины.

...1973. Сентябрь. Травля академика Сахарова, а заодно и Солженицына, который в 1970 году получил Нобелевскую премию, вызвал этим против себя разнообразные гонения и все-таки имеет мужество защищать других.

Стройными рядами выступают на страницах газет академики, писатели, скульпторы, композиторы, художники. Тут же - отклики "простых людей", трудящихся, организованный взрыв стихийного народного гнева, которому приказано иметь вид естественного извержения вулкана.

Само собой разумеется, что никто из гневающихся и возмущающихся не имеет об академике Сахарове, об его поступках, предложениях и мыслях ровно никакого понятия. В метро и троллейбусах ведутся разговоры о каком-то негодяе Сахаревиче, который жаждет войны. А быть может, он и не Сахаров вовсе, а на самом деле Цукерман?

Где ты сейчас, мой старинный собеседник, узкоплечий мальчик-шофер с честными рабочими руками? По-прежнему ли ты веришь газетам? Ненавидишь ли ты сейчас академика Сахарова по газетной подсказке, как в пятьдесят восьмом году по той же подсказке искренне возненавидел Пастернака, а в другие годы и теперь - Солженицына? "Я не читал Пастернака, но знаю: в литературе без лягушек лучше". "Я не читал романы Солженицына, но возмущен..." А может быть, за это время, мой бывший собеседник, водитель такси, ты отрезвел, догадался, что, прежде чем возмущаться ими, надо знать их и думать обо всем на свете самому, собственным своим умом - не газетным.

Звуконепроницаемая стена, методически, злонамеренно воздвигаемая властью между создателями духовных ценностей и теми, ради кого эти ценности созидаются, с 1958 года и особенно с 1969-го выросла и укрепилась. Стена, наглухо отделяющая "простой народ" от его пророков и мучеников. Стена возведена прочная, железобетонная.

Она ничуть не ниже и не безвредней берлинской. У берлинской стены, отделяющей одну часть города - и народа - от другой, при попытке через нее перебраться охрана открывает стрельбу. Каждый выстрел гремит на весь мир и отзывается в душе каждого немца и не немца. Борьба за душу "простого человека", за право, минуя цензурную стену, общаться с ним, ведется в нашей стране беззвучно. Когда-то об этом беззвучии написал Мандельштам:

Мы живем, под собою не чуя страны.
Наши речи на десять шагов не слышны.
А где хватит на полразговорца –
Там припомнят кремлевского горца.

"Кремлевский горец", Сталин, умер, но дело его живет. Массовые облавы смертью его прекратились. В тюрьмах и лагерях сидят теперь не десятки миллионов ни в чем не повинных людей, как при Сталине, а тысячи виновных. И вина у всех у них одна и та же: слово. Через стену, воздвигнутую газетной ложью, стену между задумавшимися и беззаботными, слово не проникает. Кричи! Ни до кого не докричишься; разве что до сотни человек сквозь дыру, просверленную в стене Самиздатом. Дыру эту сейчас, в наши дни, усиленно замуровывает КГБ - обысками, тюремными сроками и плевками газет. Если и докричишься, вопреки укрепленной стене, до кого-нибудь, то всего лишь до сотен, а население нашей страны около двухсот пятидесяти миллионов. И они возмущены - не теми людьми, кто пулеметною очередью неправосудных судов, тюрьмами, лагерями, ложью укрепляет стену, преграждающую дорогу правде - а теми, кто пробует, напрягая ум, душу и голос, до них, своих соотечественников за стеной, докричаться.

Мели, Емеля! Гуляй, Борисовка! Сотрудники газеты сами придут или позвонят тебе на дом и, подделываясь под "народный слог", сами сочинят за тебя твой гнев и твое возмущение. Тебе остается только подмахнуть бумажку. Ты и подмахиваешь.

Первыми выступили, осуждая академика Сахарова, деятели науки, искусства и литературы. К ним я обращаться не стану. Они образованные, начитанные, они прекрасно знают истинную цену и Солженицыну, и Сахарову, и, главное, самим себе. На них тратить слова не стоит. Подпись Шостаковича под протестом музыкантов против Сахарова доказывает неопровержимо, что пушкинский вопрос решен навсегда: гений и злодейство совместны. Гений и предательство. Гений и ложь. Члены Академии Наук, члены Союза Писателей и прочих "творческих Союзов" - и в первую очередь те, кто дергает их за веревочку, - продумали все отлично, они ведают, что творят, они понимают, почему и чем Сахаров и Солженицын, каждый на свой лад, им помеха. К ним, к писателям, художникам, музыкантам, артистам, ученым, обращаться мне незачем. Им и без моего разъяснения известно, где правда. Худшие из них - профессиональные предатели, давно уже не имеющие никакого отношения ни к науке, ни к литературе или искусству; лучшие - талантливы, любят литературу, искусство, науку, но полагают, что "нельзя терять связи с читателем" (зрителем, слушателем) - сподручнее продать слово; полагают, что если они не подпишут подготовленный начальством документ, издательства перестанут печатать их научные труды, повести, рассказы, стихи; раскидают набор уже принятой научной статьи или повести; не выпустят за границу с концертом; закроют выставку картин. И тогда? что же тогда станется с бедной литературой, наукой, с бедным искусством - и с ними? Они не домысливают: нельзя без конца вырезывать фестоны из собственного сердца - оно перестает плодоносить. Не знаю, как в математике или в музыке, но в литературе - в слове - нельзя. Пишите ваши повести, ваши стихи и рассказы, печатайтесь! Вас больше нет.

Мое обращение не к вам, а к тому мальчику за баранкой, который когда-то, не прочитав ни единой строки Пастернака и нетвердо зная его фамилию, - твердо верил, что Борис Пастернак ест наш хлеб, ненавидит наш народ и продался зарубежным врагам.

Вряд ли ты услышишь меня, но я обращаюсь к тебе. К так называемому "простому человеку". Он вовсе не прост и уж вовсе не глуп, но он несведущ. Он введен в заблуждение. Неведение его роковое. И для него, и для нас.

"Гнев и возмущение" против академика Сахарова выражает казенными словесами доктор технических наук В. Сычов в газете "Известия" от 30 августа. Присоединяется к нему вскоре сборщик-механик М. Власов. Торопятся и донецкие шахтеры. От их имени выступает в "Правде" 3 сентября бригадир комплексной бригады на комбинате "Донецкуголь". Возмущены и ленинградцы: кроме М. Власова рабочие Кировского завода в лице своих бригадиров - двух Героев Социалистического Труда и одного Лауреата Государственной премии. Сильно горячатся в Ростове-на-Дону.

"Когда я прочитал в газете о поступке, а сказать вернее, об антисоветской выходке академика Сахарова, - пишет газосварщик Т. Ольховой, - то возмутился до глубины души. Ну, думаю, очутись я на той самой пресс-конференции, где Сахаров клеветал на нашу страну, я сказал бы ему "пару лаковых". Это - в газете "Советская Россия". Воображаю, как был доволен сотрудник газеты, подыскивавший настоящее "народное" выражение: "пару ласковых". Не отстают и колхозники. Они "до глубины души возмущены непорядочными действиями академика Сахарова" ("Правда", 4 сентября). Рядовые, а среди них и сановные: Герои Труда и депутаты Совета.

Народ "возмущен до глубины души". Еще бы! Ведь писатель Вадим Кожевников еще 30 августа на страницах газеты "Известия" разъяснил колхозникам и шахтерам, комбайнерам и токарям, будто Сахаров - слушайте! слушайте! - кощунственно потребовал "вмешательства империализма во внутренние дела своей страны и братских социалистических стран".

Ну как же было не возмутиться всему советскому народу. Я и сама возмутилась бы, если бы не знала, что такое Вадим Кожевников... Я не могу подобрать определения его имени и его поступку (разве что назвать его начальником охраны у берлинской стены, а слова его - пулями, расстреливающими людей, ищущих единения со своими соотечественниками). Кожевников трехмиллионным тиражом сообщил читателям, будто академик Сахаров зовет на нашу землю интервенцию. Как же тут не возмущаться?

Позволю же себе и я сказать, что на самом деле совершил и к чему на самом деле зовет академик А.Д. Сахаров. Тунеядец ли он и зря ли ест хлеб, выращенный честными руками колхозников, убранный честными руками комбайнеров, или слова Кожевникова кощунственная ложь, преступление с заранее обдуманным намерением.

Знаменитый советский физик, действительный член Академии Наук СССР, А.Д. Сахаров трижды Герой Социалистического Труда и дважды Лауреат Государственной премии изобрел для Советского государства водородную бомбу.

Таким образом, товарищи рабочие и колхозники, он не ел даром хлеб, а трудился и дал в руки Советскому государству мощнейшее оружие в мире. Получив в качестве премий огромные деньги, он полтораста тысяч из них пожертвовал Советскому государству - на Онкологический институт и Красный Крест.

Слышали вы об этом?

Но если он создал бомбу - быть может, он все-таки любит войну?

Нет, товарищи колхозники, рабочие и советские служащие!

Человек сердечного ума и думающего сердца, Андрей Дмитриевич Сахаров возненавидел бомбы и всякое насильничество. Обращаясь к Советскому правительству, к народам и правительствам на всем земном шаре, он первым стал раздумывать вслух о том, что названо ныне "разрядкой международной напряженности". Он написал несколько больших статей, известных всему миру, кроме тебя, товарищ советский народ, статей, в которых пригласил народы земного шара, вместо того, чтобы накапливать бомбы, - накапливать мысли: как спасти человечество от угрозы войны? голода? болезней? вымирания? как спасти природу, человечество, цивилизацию от гибели?

Он совершил нечто более значительное: задумался и о судьбе конкретного человека, каждого человека, отдельного человека - и прежде всего о судьбе человека нашей родины. Это - его особенная заслуга, потому что раздумывать о судьбах всего мира, как бы ни были важны твои мысли, легче, чем выручить из беды хотя бы одного человека. Ведь кроме бомб, болезней и голода всюду на нашей планете, а на нашей родине в частности, существуют в изобилии тюрьмы, лагеря, и - это уж наш, родной, советский вклад в дело палачества! - сумасшедшие дома, куда насильно запирают здоровых. Вместе со своими друзьями академик А.Д. Сахаров организовал в точном соответствии с Конституцией Советского Союза Комитет прав человека. Комитет этот зарегистрирован при ООН, международной организации, в которую входит Советский Союз.

Никогда, ни разу, ничем, ни на йоту ни он, ни его товарищи не нарушили советский закон. Напротив, они стали защитниками людей, осужденных вопреки советскому закону, и разоблачителями тех, кто наш закон нарушает.

Стоп. Вот тут академик Сахаров с товарищами и сделался помехой власти. Законы существуют писаные и неписаные. У нас действует один неписаный закон, тот, который сильнее всего свода наших законов, вместе взятых, тот, от которого власть не отказывается никогда; у нас существует лишь одно преступление, которого власть никогда и никому не прощает; этот единственный, соблюдаемый строжайше закон: каждый человек должен быть сурово наказан за малейшую попытку самостоятельно думать. Думать вслух.

Вот за что был спущен на Сахарова Кожевников, а следом за Кожевниковым - механическим нажатием кнопок - "гнев народа".

Сахаров не менее других радовался смягчению международной напряженности, им же, его же плодотворными мыслями и подготовленному. Но при этом он счел своим долгом предупредить обрадованных: смотрите, чтобы под шум банкетов, сопровождающих встречи на среднем, высоком и высочайшем уровне, не заглохли голоса тех немногих людей в нашей стране, которые не желают примириться со зверством.

Галансков умер в лагере. Григоренко медленной казнью ежедневно казнят в тюремном сумасшедшем доме. Амальрик в заключении перенес менингит - его следовало немедленно помиловать, а ему, когда он отбыл свой срок, дали новый. Разве это не равняется для него смертному приговору? Я перечисляю судьбы, случайно оказавшиеся в поле моего зрения. Обыски и аресты идут сейчас повсюду - от Черного моря до Белого... Москва, Ленинград, Киев, Одесса. В сумасшедших домах сводят с ума здоровых. Против беззаконий и зверств поднял свой голос академик Сахаров. За это его называют антисоветчиком.

Разве слово "советский" означает - беззаконный и зверский?

От чьего имени я обращаюсь к своему несуществующему читателю? От имени всего советского народа, как один электрик? От имени рабочего класса, как один шахтер? Или от имени карусельщика и газосварщика?

Нет. Я не присваиваю себе подобного права. Не знаю, кто дал его им... Говорю ли я от имени советской интеллигенции? Тоже нет. Ведь и Свиридов, и Леонид Мартынов, и Энгельгардт, и Быков, и Кукрыниксы, и Чингиз Айтматов - люди, несомненно, интеллигентные, а они выступили против Сахарова, защитника гонимых. Значит, не вправе я причислять себя к интеллигенции. Кого-нибудь пора от интеллигенции отчислить - либо меня, либо их... Протестую ли я от имени "инакомыслящих", как называют за границей преследуемых у нас протестантов? Нет, я говорю от самой себя, от одной себя; "инакомыслящие" не поручали мне говорить от их имени; да ведь и организации у нас такой нет: "инакомыслящие". Самое слово представляется мне неточным. Чтобы мыслить "инако" - надо, чтобы у того, от кого ты отличаешь себя своей "инакостью", существовала какая-нибудь мысль. Но стереотипное газетное пустословие не есть мышление. И преследование Самиздата, "Хроники текущих событий", Сахарова, Солженицына, сотен других - это не назовешь идейной борьбой - это есть попытка тюрьмами и лагерями снова загнать голоса в немоту.

...Я вижу и слышу Андрея Дмитриевича Сахарова, четыре часа под проливным дождем упорно стоящего перед закрытыми дверьми открытого суда, где подбирают уголовные статьи для наказания за мысль, и с кроткой настойчивостью повторяющего в лицо охраннику одни и те же слова:

- Я - академик Сахаров... Член Комитета Прав Человека... Я прошу допустить меня в зал...

Его не пускают. Ведь он не только физик; он и его друзья - знатоки советских законов; он может, выйдя из зала суда, рассказать людям, как законы эти нарушаются.

Он может нарушить главный закон нашей жизни; не тот, который записан в Конституции, а главный, неписаный, - закон сохранения немоты.

Слышали вы об этом, актеры очередного "народного гнева"? На страницах газеты вы заявляете, что не в силах "словами выразить свое возмущение"... Потому и не в силах, что в вашем "возмущении" нету и грана подлинности, что оно вызвано системой механических кнопок.

А вы, Кожевников, и те, кто нажимает кнопки, вы, намеренно задувающие сияние лучших умов, которыми нас дарит родная земля; вы, возводящие газетную - железобетонную - стену между лучшими умами и "простыми людьми"; вы, пытающиеся повернуть историю вспять; вы, искусственно, механическим нажатием кнопки, вызывающие волны "народного гнева", предпочитая немоту любому слову - смотрите, чтобы из-под земли не вырвался подлинный гнев, и тогда он, как лава, затопит не только вашу убогую стену, но - ничем не просветленный, не очищенный ничьей одухотворяющей, умиротворяющей мыслью - мыслью академика Сахарова, например, - он утопит в крови, без разбора, и виноватых и правых.

Хочу ли я этого? Нет. Этого я никому не желаю.

Лидия Чуковская
7 сентября 1973 года

Приложение №3

В один прекрасный день я все долги отдам,
Все письма напишу, на все звонки отвечу,
Все дыры зачиню и все работы сдам -
И медленно пойду к тебе навстречу.
Там будет мост - дорога из дорог -
Цветущая большими фонарями.
И на перилах снег. И кто б подумать мог?
Зима и тишина, и звездный хор над нами!

Маленькая, немощная лира.
Вроде блюдца или скалки, что ли.
И на ней сыграть печали мира!
Голосом ее кричать от боли.
Неприметный голос, неказистый,
Еле слышный, сброшенный со счета.
Ну и что же! Был бы только чистый.
Остальное не моя забота.

В трамвае, запечатанном морозом,
Я ехала сквозь ругань, сквозь Москву
(Авоськи, спины, злость, толчки, угрозы)
И все-таки мечтая наяву -
Что если бы - вот только дверь открою! -
А там полно и мачт и парусов,
И сосны темные и море вновь со мною.
И ветер - брат убитых голосов!
Февраль 1945

На чужой земле умереть легко,
Чужая земля не держит.
Ни в огне огоньком, ни во ржи васильком,
Ни памятью, ни надеждой.
Только жить нельзя на чужой земле.
Недаром она чужая.
Звёздами, как дитя, разыгралась во мгле.
О горе твоем - не зная.

А ночью мне приснился ты
В обличье прежнем. Ты ли, ты ли?
Мы поднимались на мосты,
Стихов на гребни восходили.
По набережным, площадям
Мы шли стихами, как попало,
И девочка навстречу нам
Живою рифмой выбегала.

Вопросы для группы:

- Какие темы волнуют поэта?
- Как создаются образы?
- Какие традиции продолжает автор?
- Что вы можете сказать о поэтической манере Л.Чуковской?
- Как характеризуют поэта эти стихи?

Материалы к уроку:

Материал 1 Презентация к уроку
Материал 2 Презентация о Л.К. Чуковской
Материал 3 Вручение премии Л.К. Чуковской (фильм)

Авторы: Елена Рафаиловна Некрылова, учитель русского и языка и литературы, Елена Николаевна Сорокина, учитель истории и обществознания МОУ гимназии № 13 Тракторозаводского района г. Волгограда

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ