ИС: Российский вестник
ДТ: 24 - 30 сентября 2003 г.
НР: 34 (1694)
СС: http://www.rosvesty.ru/numbers/1694/biblio/article_41.phtml.

СНЫ О ЧЕМ-ТО БОЛЬШЕМ

Чуковские: переписка длиной в полвека


Лишь через тринадцать лет после начала перестройки Елене Цезаревне Чуковской, посвятившей жизнь изданию наследия матери и деда, удалось ознакомиться с совершенно секретным списком осужденных Военной коллегией Верховного Суда Союза СССР по делам УНКВД Ленинградской области в феврале 1938 года. Списки сопровождались примечаниями, в основном касавшимися жен осужденных. Напротив фамилии Лидии Корнеевны Чуковской значилось следующее: "Арест оформляется".

За несколько дней до того, как в доме на Литейном составлялся этот документ, Лидия Корнеевна услышала из окошка приемной НКВД на Шпалерной, где принимали передачи для арестованных, слово "выбыл". И лишь спустя полвека она узнала, что означало это слово. Ее муж, физик Матвей Петрович Бронштейн, был расстрелян 18 февраля 1938 года.

Через месяц Лидия Корнеевна, уступая мольбам отца, - критика, переводчика и детского поэта Корнея Ивановича Чуковского, уехала из Ленинграда. И, как выяснилось, это ее спасло. Потому что вскоре за ней действительно пришли.

"Милый папа. Сегодня вечером я уезжаю. Делаю это только исключительно для того, чтобы умерить твое беспокойство. На самом деле уезжать отсюда мне, по моему глубокому убеждению, не следует. Кроме того, жаль денег, жаль рабочего времени и более всего жаль сил. Но все это кладу к Вашим ногам, милорд. Ибо твое беспокойство действует на меня и на расстоянии. Пусть будет так...

Теперь о делах. О квартире. Я так и не знаю: описаны ли вещи в Митиной комнате или нет? Если да - то не старайся их спасти. Я жертвую их на алтарь социалистической Родины". Так писала она отцу.

Поразительной силы духа была эта женщина - борец за свободу, автор поразительной и до сих пор все-таки по достоинству неоцененной повести "Софья Петровна". Повести, написанной в страшные годы большого террора, вскрывшей, словно скальпелем, глубины страха, охватившего миллионы людей. Автор "Записок об Анне Ахматовой", одной из лучших книг о трагедии русской интеллигенции в ХХ веке, где сквозь короткие дневниковые записи передано само дыхание страшного времени. Автор письма к Шолохову, написанного после того, как тот потребовал смертной казни Даниэлю и Синявскому.

И вот сегодня мы снова можем услышать страстный голос Лидии Корнеевны. И еще раз понять драму Корнея Ивановича Чуковского, на первый взгляд, вполне благополучного признанного писателя.

Только что в одном из самых престижных издательств Москвы "Новое литературное обозрение" увидела свет книга "Корней Чуковский - Лидия Чуковская. Переписка: 1912 - 1969". Письма отца и дочери.

"Прежде всего хочется узнать, по какому прейскуранту рассчитан Ваш счет? Какой ценой оплачены Норильск и Потьма, Караганда и Магадан, подвалы Лубянки и Шпалерной? Почем платили за муки и гибель каждого из невинных - а их были миллионы! - почем с головы? И кто имеет право, говоря о подобном счете, заявить: он оплачен?...

Нет, Маргарита Иосифовна, я не предлагаю зуб за зуб. Месть не прельщает меня... Не перечеркнуть надо счет, поставив на нем успокоительный штемпель "уплачено", а распутать клубок причин и следствий - общих и частных - серьезно и тщательно его разобрать".

Эти строки, которые Лидия Корнеевна писала Маргарите Алигер в ответ на ее искренние стихи об "оплаченном счете поколения" и которые также приводятся в книге, наверное, как нельзя лучше характеризуют неистребимое яростное правдоискательство Лидии Корнеевны. Оно доставляло столько беспокойств ее отцу, битому-перебитому советской критикой за его прекрасные детские стихи.

Письма за полвека охватывают множество самых различных событий: литературные дела, забота о здоровье близких, судьбы общих знакомых и т.д.. Впервые публикуются ряд стихотворений Лидии Корнеевны, ее фотографии, в том числе и во время пребывания в тюрьме. Да, да, оказывается, она все-таки побывала в сталинских застенках, только это было задолго до большого террора, через два года после смерти Ленина.

В своих письмах Корней Иванович более сдержан, много пишет о своем здоровье. Но все равно каждая строка личности такого масштаба, как он, уже предмет истории русской культуры.

"Читаю гениальную книгу - мою любимейшую - "Былое и думы". Жаль, что я много в ней знаю почти наизусть. Изумительная страна Россия - если она могла дать такого человечного, такого поэтичного политика, богатого такими душевными оттенками..."

"Благодарю тебя за бесценный подарок - "Записки об А". Их историческая ценность огромна. Я читаю и перечитываю эти с виду такие простые, но такие художественные строки".

"К известному советскому ученому Юлиану Григорьевичу Оксману применена жестокая казнь: замалчивание. Очевидно, по распоряжению свыше его имя систематически вычеркивается из статей, помещенных в повременной печати...

Вообще сомнительна целесообразность таких насильственных замалчиваний того или иного из заслуженных наших писателей. Подмечено, что всякий писатель, которого обрекли на эту гражданскую казнь, приобретает вследствие этого удесятеренную славу. Замалчивали Бунина, Ахматову, Куприна, Сашу Черного, Бабеля, Заболоцкого - и от этого их имена стали особенно дороги советским людям, которые патриотически гордятся, что в недрах нашей русской культуры возникли такие большие таланты. Пора бы убедиться, что эти методы расправы с писателями не оправдали себя".

Как все-таки умели дети Серебряного века, если это было необходимо, переходить на казенный язык. И как умели они находить слова в самые тяжелые минуты. Вот что писала она отцу в октябре 1968-го, когда лязг гусениц советских танков на пражских улочках вызвал новую волну идеологической травли в России: "Дорогой дед. Пожмем друг другу руки в общем горе: книга Ахматовой запрещена. Когда, кем - еще не знаю. Но, к счастью, не из-за нас... Снова неугоден автор.

Анна Андреевна в таких случаях говорила: "Чему удивляться? Это моя биография. Со мной бывает только так". Берясь за эту работу, мы должны были помнить, чьей судьбе вверяли свои труды.

От этих рассуждений, разумеется, твоего предисловия мне не менее жаль. Постараюсь что-нибудь разузнать. И тогда напишу. Целую тебя. Не грусти". Эта книга, казалось бы, в первую очередь предназначена для историков литературы. Но это далеко не так. Письма драгоценны для нас не только россыпью уникальных сведений о жизни семьи Чуковских и данных по истории литературы. Книга навевает, если вспомнить слова поэта абсолютно другого поколения, "сны о чем-то большем". Об "уходящей расе", как говорила Цветаева. О людях честных, образованных и одаренных.

И, конечно, нельзя не отметить блестящую текстологическую подготовку текста, проведенную Еленой Чуковской и Жозефиной Хавкиной. Работу в высшей степени профессиональную и сделанную с огромным уважением к читателю. Ведь школа Корнея Ивановича и Лидии Корнеевны не позволяет иного отношения к делу.

Виктор ЛЕОНИДОВ