ИС: Новый мир, №7
ДТ: 2012 год

Книжная полка Павла Крючкова

Л и д и я Ч у к о в с к а я. Софья Петровна. Повести, стихотворения. М., «Время», 2012, 384 стр. («Собрание сочинений Лидии Чуковской»).


Небольшая, белого цвета книжка с узнаваемым оформлением (оранжевый «клапан» с фотографией автора) стала предпоследней в «Собрании сочинений Лидии Чуковской». Кавычки объясняются тем, что тома собрания не нумерованы, каждая книга может существовать как отдельное издание: трехтомные «Записки об Анне Ахматовой», заветный документальный роман «Прочерк», мемуарное исследование «В лаборатории редактора», отрывки из дневников, воспоминания, публицистика.

Эти же три с половиной сотни страниц вместили все художественное, написанное Чуковской: две повести (довоенная «Софья Петровна» и послевоенный «Спуск под воду») и собрание стихотворений, которые она писала всю жизнь. Есть и приложение - отклики читателей на повесть 1939 года вкупе с отрывком из очерка литературных нравов «Процесс исключения» - именно о судьбе этой вещи, напомню, единственном прозаическом сочинении, написанном сразу после «тридцать седьмого».

…Когда-то повесть о несчастной, духовно ослепленной временем советской матери, у которой неожиданно арестовали правоверного передовика-сына, рассматривалась Твардовским как возможная «оттепельная» публикация в «Новом мире». Однако он сделал выбор в пользу мужика Ивана Шухова, сочтя историю несчастной сотрудницы машбюро, пытающейся верить одновременно Сталину и своему Коле, «признавшемуся», как ей сообщили, «в своих преступлениях», - излишне литературной. Поэт и прозаик Владимир Корнилов в эпистолярном отклике (1962) написал Лидии Корнеевне: «Это совсем не литературное сочинение - Великий Либерал - не прав. Но просто ему некуда деваться. Если он это примет, то куда ему девать своего солдата? Бунину понравилось это как лубок. Это именно лубок, но на большую тему. Другое дело „Дом у дороги”. Там горе…»

Повесть, публикации которой на своей родине Чуковская ждала почти полвека, оказалась и в высшем смысле литературным сочинением. Я читал эту вещь не один и не два раза, люблю фильм по ней (с Анной Каменковой в главной роли) и никак не могу перестать поражаться ее естественной «прирожденности». Она выдохнута как поэма, тут нет ни одного лишнего слова, ни одного фальшивого, неточного жеста, трудно поверить, что героиня соткана из многих вот таких, говоря словами того же Корнилова, «карикатур, но не насмешек». Удивительно точно нащупал недавно ушедший Анатолий Гелескул: «И что еще меня поражает - это самообладание. В вещи, написанной тогда же и написанной не в стол, а в тайник, так естественно было бы сорваться на крик. А ритм удивительно четкий, и ни тени авторского присутствия, словно и написано под диктовку Софьи Петровны. И при всей ровности тона главка за главкой - как шаги жующего динозавра, все ближе и ближе» (письмо 1988 года).

Я ничего не пишу здесь о лирическом «Спуске...», в котором тоже аккумулированы важные вещи, касающиеся человеческой природы, ибо «Софье Петровне» он все-таки уступает. А вот стихи - особая статья. Не писать их («маленькая, немощная лира») насквозь пропитанная поэзией Лидия Корнеевна Чуковская не могла. Тем, кто не готов их расслышать и полюбить, достаточно узнать, что некоторые строки и образы из этих лирических дневниковых этюдов ушли в стихи Анны Ахматовой (например, «тишина тишину сторожит» - отсюда).

А я, когда речь заходит о поэзии Лидии Чуковской, всегда бережно декламирую наизусть ее посвящение расстрелянному мужу, написанное через десять лет после его казни. Написанное той самой «герценовкой до мозга костей», которая полагала себя неверующей (примечательным образом фонарей на мосту начинается и повесть «Спуск под воду»):

В один прекрасный день я все долги отдам,
Все письма напишу, на все звонки отвечу,
Все дыры зачиню и все работы сдам -
И медленно пойду к тебе навстречу.
Там будет мост - дорога из дорог, -
Цветущая большими фонарями.
И на перилах снег. И кто б подумать мог?
Зима и тишина и звездный хор над нами!

Л и д и я Ч у к о в с к а я. Избранное. «Былое и думы» Герцена; Декабристы - исследователи Сибири; Н. Н. Миклухо-Маклай; Мои чужие мысли; Статьи. М., «Время», 2011, 576 стр. («Собрание сочинений Лидии Чуковской»).


А в этот сборник в основном вошли произведения, опубликованные в СССР в ту пору, когда в официальной справке об авторе могло быть написано: «Чуковская Лидия Корнеевна, советский писатель» и т. д. Кстати, она, как и отец, не выносила канцеляристского переноса фамилии вперед имени.

Два нехитрых соображения посетили меня, когда я читал эту исследовательскую и документальную публицистику. Небольшие книжечки 1950-х о декабристах и Маклае (обе вышли в «специальных» географических издательствах) и емкое «признание в любви» главному произведению Александра Герцена (1966) - феноменально, пугающе актуальны. Конечно, время, в которое все это писалось, наложило свой отсвет, но горячее, выношенное чувство автора к своим героям - перевешивает. Это книги о людях, которые упрямо, ценою собственного благополучия, обретали, искали внутреннюю свободу только для того, чтобы сделать свободнее других. О тех, кто деятельно любил свое отечество, любил его как живое существо, как отца и мать, кто брал на себя ответственность за его будущее. И ради этого не покладая рук они работали, в какие бы чудовищные условия их ни поставили тот или иной житейский выбор и судьба. Читаешь и думаешь: неужели такие были?

И еще это - забытый критический метод, близкий тому, что годами разрабатывал - на ощупь - ее отец: читая чужое письмо, вглядываясь в формальные подходы и рычаги, в ремесло, - воссоздавать душу другого человека и «душу» его творения.

Как же Л. К. радовалась своим открытиям, например пониманию того, что «Былое и думы» - вне каких-либо жанров, что эта книга сама по себе - жанр! Не зря спустя двадцать лет, говоря об опыте художественного исследования Солженицына, она поставит «Архипелаг ГУЛАГ» рядом с герценовской эпопеей.

Что же до судьбы декабристов, то художественная интонация исторического исследования Л. Ч. далека, скажем так, от эйдельмановской и на первый взгляд может показаться даже скупой, «хроникальной». Но это пока не дойдешь до реконструкции встречи, например, уже совсем больного и опустошенного Николая Бестужева с бурятским юношей Убугуном Сарампиловым в богом забытом Селенгинске. Это как если бы получивший первые ремесленные уроки Пятница неожиданно исчез и появился спустя годы пред светлые очи Робинзона с плодами своего труда в походном мешке: бинокли, подзорная труба, музыкальный ящик. Все сделано своими руками, все «как ты учил».

…Не думаю, что широкий читатель (кроме тех, кто побывал в Забайкалье, в Иркутске, посетил тамошние музеи) сумеет вообразить масштаб сделанного этими «страшно далекими от народа» ссыльными повстанцами. Развитию отечественных наук они отдали свои лучшие годы, трудились анонимно (запрет на имена действовал в любом контексте). В голову закрадывается нелепая и нехорошая мысль: неужели надо было случиться Сенатской площади, чтобы эти таланты так широко и полно раскрылись? А их чудовищные финалы: безумия, самоубийства, смерти от истощения и безнадежности - их куда деть?

Среди множества выписок, пробираясь через Герцена, Толстого, Блока (этих авторов особенно много, некоторые на полторы страницы), отмечая короткое баратынское «дарование есть поручение», я наткнулся на неожиданную для Л. К. цитату из Льва Кассиля.

Она находится в седьмом разделе, озаглавленном «О работе, о сосредоточенности»:

«Его спросили: „Мастер, зачем вы так тщательно обрабатываете фигуру сзади? Ведь она будет стоять в нише, там никто ту сторону не увидит”. - „Бог увидит”, - отвечал Мастер, ибо он постиг законы искусства… понимал их взаимосвязь и знал, что даже скрытая от глаз нерадивость или ложь скажутся где-то погрешностью уже видимой».

Это из документальной повести «Ранний восход» (1953) - о гениальном художнике Коле Дмитриеве, прожившем на свете всего пятнадцать лет.

Павел Крючков

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ