ИС: Публикуется впервые. Перевод Д. Авдеевой
ДТ: 1989-2006

Записки о Лидии Чуковской

Этот текст представляет собой расшифрованную запись моей беседы с Лидией Корнеевной Чуковской, сделанную в ее московской квартире 25 сентября 1989 года, когда гласность наконец-то позволила свободное общение и активно вовлекла в него всех, кому было, что сказать.  В это время я собирала материалы для своей работы «Женские произведения в сталинскую эпоху: о Лидии Чуковской и Надежде Мандельштам» и очень хотела проконсультироваться с живой героиней моей книги, женщиной, чьи поразительные достижения как писателя и диссидента оказали значительное влияние на общество. Эта «живая икона» показалась мне искренней и любезной. Она щедро тратила на меня свое время и добросовестно отвечала на вопросы, так что я чувствовала себя непринужденно. Но мне было также заранее известно, что Лидия Корнеевна, как чрезвычайно опытный редактор, будет вести себя со мной, молодой американской исследовательницей, о которой она практически ничего не знала, очень осторожно. Она сразу дала мне понять, что наша беседа не является интервью, и мне нужно будет получить ее разрешение на цитирование любых ее высказываний, которые я буду использовать в своей работе. Я с готовностью согласилась и оставила свой диктофон в отеле. Таким образом, я очутилась в ситуации, чем-то схожей с той, в которой находилась Чуковская, общаясь с Ахматовой, когда так же мчалась домой, чтобы поскорее записать все, что смогла запомнить из разговора с моим обожаемым автором. Увы, моя память не чета памяти Чуковской, и я не могла с ней равняться, даже имея под рукой компьютер и не опасаясь слежки. Но я была взволнована новой постановкой этой давней драмы.

Хочу выразить мою огромную благодарность Елене Цезаревне Чуковской за разрешение напечатать эти записи; и прошу у читателя снисхождения к возможным неточностям, вызванным несовершенством моей памяти. В течение нашего разговора я просила Чуковскую, хотя ей это и несвойственно, сосредоточиться на самой Чуковской – ее творческом развитии, предыстории ее произведений и ее нынешней деятельности.

Чуковская – писатель

Лидия Корнеевна (далее - ЛК) продолжает считать себя писателем даже после исключения из Союза Писателей за ее откровенное свободомыслие. Писать для нее - жизненно необходимо, она усвоила себе то же кредо, что и ее отец: «Отнимите у меня перо, и я перестану дышать».

ЛК рассказала мне, что впервые попробовала свои силы в поэзии, когда ей было 11 лет; и с тех пор, как ей исполнилось 13, по настоянию своего отца начала вести дневник. Эти дневники для нас утрачены. В 1937 году ЛК была вынуждена оставить их у подруги, и разрешила при необходимости сжечь. Она почувствовала облегчение, узнав, что подруга уничтожила дневники за месяц до своего ареста. Так эта история о «хранителе текстов», хотя и закончилась не слишком чудесным образом, по мнению ЛК, все же не стала большим несчастьем.

ЛК призналась, что не придает большого значения литературной учености, предпочитая ей жанр эссе о литературе, которым так хорошо владел ее отец – Корней Иванович. По ее собственным словам, ей нравится «литература о литературе». При этом, по ее мнению, даже в самых замечательных эссе нельзя вольно обходиться с фактами. Восприятие ЛК себя как профессионального писателя стеснено ее редакторской щепетильностью. Она боится искажения текста, и неважно, каким образом оно туда вкралось – по вине ли автора, сообщившего в нем ложные сведения, цензуры или небрежного перевода. ЛК ревностно следит за всеми своими публикациями и просматривает переводы своих повестей с помощью владеющих иностранными языками друзей.

Возникновение «Записок об Анне Ахматовой»

ЛК рассказала, что решилась писать об Ахматовой, потому что, вне всякого сомнения, она была великим поэтом, и за ней было очень легко записывать. Она утверждает, что лаконизм речи Ахматовой, ее предрасположенность к афоризмам, очень схожи с ее стихами. В своем стиле и способе выражения мыслей Ахматова отличалась от Пастернака, который был более сложным для понимания поэтом и оратором. Очевидно, что ЛК гордится своей стенографической сноровкой: ей удалось записать даже телефонный разговор с Пастернаком.

Эта её способность, а также феноменальная память сильно облегчили работу над «Записками об Анне Ахматовой». После каждого визита к ней, ЛК спешила домой и записывала все, что запомнила, на первом попавшемся клочке бумаги. Она запоминала слова Ахматовой с той же тщательностью, как если бы это были ее стихи, и расставляла по ходу записи кавычки. Рукопись существовала только в одном экземпляре. ЛК была уверена, что Ахматова не подозревала о том, что за ней записывают, пока, как-то раз, расстроенная дезинформацией, распространяемой о ней на Западе, она не сослалась на «летопись» ЛК.

ЛК призналась, что никогда не думала о публикации «Записок», а всего лишь стремилась запечатлеть речь Ахматовой, законспектировать все, что она видела и слышала во время своих посещений. В каком-то смысле ведение «Записок» было для нее продолжением дневника. ЛК сказала, что знала о том, что не была самым близким другом Ахматовой, но именно она оказалась тем человеком, который додумался записывать за поэтом. Только после смерти Ахматовой ЛК более тщательно перечитала «Записки». Она показала их своему отцу и ученому Виктору Жирмунскому. Корней Чуковский назвал записки современными и одновременно вечными, и просто замечательным произведением.

Сначала текст «Записок» распространялся в самиздате, а потом, с разрешения ЛК, был отправлен за границу. В тамиздатовские публикации вкрались ошибки и опечатки, и ЛК явно не терпелось исправить их в том экземпляре, что я принесла на нашу встречу. Советское издание первого тома только что вышло в издательстве «Книга» в серии «Судьбы-Время». В это издание ЛК внесла некоторые незначительные изменения, восстанавливая резкие высказывания Ахматовой об уже ушедших – например, о Лиле Брик и ее салоне, якшавшемся с чекистами.

Сейчас ЛК работает над вторым и третим томами «Записок» для советского издания, и она обнаружила лишь несколько новых ценных материалов об Ахматовой. Она хвалит дневник, который вела Любовь Васильевна Шапорина, описывая свои встречи с поэтом в 40х годах, когда ЛК и Ахматова не общались друг с другом. ЛК также считает удачными воспоминания Анатолия Наймана об Ахматовой, которые она читала в рукописи.1 К моменту нашей встречи, ЛК еще не побывала в музее Ахматовой в Ленинграде.

Рассказывая о своих отношениях с Ахматовой, ЛК мимоходом заметила, что она выполняла роль личного редактора поэта. Ахматова всегда поражалась обращению ЛК с пунктуацией – искусству, которому она выучилась в раннем детстве у своего отца. Когда Ахматова собралась опубликовать свои произведения в «Новом Мире», она прислала корректуры на проверку ЛК, тем самым поставив ее и редакцию в неловкое положение. ЛК вспомнила, как уже в больнице, после четвертого инфаркта, Ахматова разбирала многочисленные ошибки в томах, издаваемых в Соединенных Штатах Глебом Струве. Ахматова потребовала, чтобы ЛК приехала и помогла ей, но та сама была в тяжелом состоянии из-за проблем с сердцем и не смогла посетить ее. Ахматова умерла, так и не повидавшись вновь с ЛК, но она написала ей письмо, в котором отметила все ошибки в издании Струве. Это письмо впоследствии было обнаружено в архиве Ирины Пуниной.

О «Софье Петровне» и «Спуске под воду»

ЛК говорит, что написала «Софью Петровну» за три месяца, проведенные в санатории, в который она попала, несмотря на то, что не была членом Союза Писателей. Создание повести в то безнадежное сталинское время оказало необычайное терапевтическое воздействие. ЛК уверяет, что, не напиши она повесть, она могла бы «разорваться на части». Она стремилась к тому, чтобы Софья стала олицетворением всех тех многочисленных жертв чисток, свидетелем которых была ЛК. Она не знала, чем закончится повесть, пока не дописала ее; как и многие авторы, она уверена, что герои диктуют автору сюжет произведения.

Несколько раз во время нашей беседы ЛК подчеркивала, что настоящими героями советской литературы являются те, кто сохранил ее перед лицом огромной опасности. Она повторила мне чудесную историю спасения «Софьи Петровны». ЛК доверила рукопись «Софьи Петровны» одному из своих ленинградских друзей, который погиб от голода во время блокады. А после смерти его сестры рукопись попала к дальним родственникам, которых ЛК знала только по фамилии. После войны ей удалось разыскать их. Вещи ее друга хранились в корзине на чердаке, а тетрадка лежала на самом дне корзины – единственный экземпляр «Софьи Петровны».

«Софья Петровна» была наконец опубликована в Советском Союзе в 1988 году, в журнале «Нева», выходящем тиражом в 700,000 экземпляров. ЛК получила уже около сотни писем от читателей, пораженных правдивостью ее повести. После появления повести отдельной книгой такого количества откликов не последовало, возможно, по той причине, что книга вышла гораздо более ограниченным тиражом. К моменту нашей встречи два театра готовили постановку «Софьи Петровны», и, кроме того, ее собирались экранизировать для телевидения. ЛК настаивает, чтобы во всех постановках реплики героев не изменяли, а в титрах было указано «По мотивам повести Лидии Чуковской».

«Спуск под воду» был написан ЛК за более долгий срок (с 1951 по 1957), т.к., по ее осторожному замечанию, «у нее было много другой работы». Она признает, что эта повесть более автобиографична и отчасти отражает ее собственные взгляды на поэтический процесс. Тем не менее, она не раскрывает прототипов своих героев. Большинство персонажей были ею выдуманы, но Билибин (главный мужской персонаж), отчасти был списан с человека, имени которого она не хочет называть. ЛК решила издать «Спуск под воду» в виде книги только по той причине, что не была уверена, в какое периодическое издание она могла бы отдать повесть.

Воспоминания Чуковской

ЛК рассказала мне, что она написала воспоминания и о себе. Ее друзья, прочитавшие их, убеждают ее напечатать эти воспоминания, но сама ЛК не удовлетворена ими. По ее словам она в них «словно голая». Возможно в качестве предупреждения, она замечает, что не хочет, чтобы кто-то писал ее биографию. Биография, как считает ЛК, «очень сложное занятие», а ее биография к тому же очень «мрачна». Начав писать воспоминания о своем втором муже, Матвее Бронштейне, расстрелянном во время чисток, она поняла, что для того, чтобы написать о нем, ей придется начать с себя – своего первого мужа, развода, дочери.

ЛК излагает мне свою биографию довольно неохотно, постоянно прерываясь. Она описывает обыск в своей ленинградской квартире после того, как НКВД арестовало Бронштейна. Ей пришлось находиться там, пока нквд-шники уничтожали его диссертацию и бумаги. Когда один из участников обыска, рассматривая принадлежавшие Бронштейну литографии религиозных деятелей, заметил, что ее муж «был мистиком», у нее заледенела кровь от этого употребления прошедшего времени. Через каких-то семнадцать лет, от одного из лагерных «возвращенцев», сидевших в одной камере с ее мужем, ЛК узнала, что Бронштейна подвергали пыткам и отдали под военный трибунал. Это означало, что практически сразу после вынесения приговора он был убит выстрелом в затылок.

ЛК думает, что ее отец знал о судьбе Бронштейна. Он ходил к В.Ульриху, чтобы узнать его приемные часы, но ему сказали, что Ульрих не принимает по расписанию. Когда он попросил домашний телефон Ульриха, секретарша накричала на него. И тут Чуковский заметил смятый листок бумаги у своих ног. Кто-то узнал его и нацарапал записку с телефоном Ульриха. Чуковский позвонил ему (жена Ульриха писала стихи для детей, и это послужило поводом для визита), и тот пообещал рассмотреть дело. Он так и не связался с Чуковским, но бывший сокамерник Бронштейна рассказал, что именно Ульрих подписал смертный приговор, вынесенный ее мужу трибуналом. В конечном итоге Чуковский послал ЛК записку, в которой сообщил, что Бронштейна совершенно точно нет в живых, а он больше не может писать, т.к. у него очень дрожат руки.2

«Вообще есть, что делать»

ЛК радуется обретенной благодаря гласности свободе, но ее огорчают последствия – упадок в литературной среде, отток талантливых людей за границу, состояние физического стресса, в котором пребывают уважаемые люди, взвалившие на себя слишком много работы. (Она приводит в качестве примера недавний инфаркт Юрия Карякина, биографа Достоевского).

 «Вообще есть, что делать» - строго замечает она. Из новых публикаций она отметила понравившуюся ей работу Толстой, не одобрила произведений Петрушевской и Ерофеева и рекомендовала мне прочитать воспоминания Каверина, высказав мнение, что он лучший эссеист, нежели писатель. Она сама продолжает упорно работать, отвечая на звонки и принимая посетителей, читая по три с половиной часа в день, вечерами слушая радио или чтение вслух, а также встречаясь с людьми. Она и ее семья поражают удивительной творческой плодовитостью. Два автора работают над биографией ее мужа, а дочь ЛК, Елена Цезаревна, готовит к публикации двухтомник дневников своего деда, Корнея Ивановича. Три дня в неделю ЛК присматривает за музеем своего отца и очень огорчена тем, что одна из их работниц уезжает за границу. Она вспоминает обратный пример – когда люди оставались на Родине ценой самопожертвования. Когда власти хотели выгнать ЛК из дома ее отца после исключения из Союза Писателей, семейные обязательства легли на плечи Елены Цезаревны. Однажды она поскользнулась на льду и сломала позвоночник. Она пробыла в больнице восемь месяцев, а по прошествии этого времени была выписана на поправку домой. Поскольку травма была очень серьезной, правительство не могло ее трогать, и таким образом она и ее мать сохранили права на дом3. ЛК любит повторять своей дочери: «Этот дом стоит на твоих костях».

ЛК не хочет, чтобы после смерти ей на могиле ставили памятник. Довольно и того, говорит она, что есть надгробия на могилах ее матери и отца.

Бет Хольмгрен

Универститет Дьюка

Июль 2006 года


1. Любовь Васильевна Шапорина - жена композитора Юрия Шапорина - основала Кукольный Театр. Ее дневник о встречах с Ахматовой опубликован в «Ахматовском сборнике» под ред. Сергея Дедиулина и Габриэля Суперфина (Париж, Институт славяноведениия, 1989) и в "Анна Ахматова: Pro et contra" под ред. Д.К. Бурлака и С.А. Коваленко (Санкт-Петербург, издательство Русского христианского гуманитарного института, 2005). На английском языке дневник Шапориной о периоде чисток был опубликован в антологии «Близость и Террор», издание Вероники Гаррос, Наталии Кореневской и Томаса Лахусена, в переводе Кэрол А. Флат (Нью-Йорк, The New Press, 1995). Последнее издание воспоминаний Анатолия Наймана об Ахматовой – "Рассказы об Анне Ахматовой", 2ое изд., (Москва, Вагриус, 1999).

2. 13 декабря 1939 года Чуковский пишет ЛК: "Мне больно писать тебе об этом, но я теперь узнал наверняка, что Матвея Петровича нет в живых. Значит, хлопотать уже не о чем. У меня дрожат руки, и больше ничего я писать не могу". Опубликовано в «Чуковский Корней – Чуковская Лидия. Переписка 1912-1969» (Москва, Новое Литературное Обозрение, 2003, стр. 254).

3. После перелома позвоночника Елена Цезаревна Чуковская выздоравливала около года, сначала в больнице, а потом дома, и, соответственно, не могла посещать заседания суда. Таким образом, было выиграно время, когда же она окончательно поправилась, началась перестройка, и дело было рассмотрено уже по-другому. Подробнее об этом см. статью Лидии Корнеевны Чуковской «Куоккала – Переделкино».

* Английский текст интервью см. Notes on Lidiya Chukovskaya

** Авторы сайта приносят благодарность Тамилле Юханссон за ее помощь в переводе.


ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ