ИС: ТАЙНЫ И ОТКРЫТИЯ, Выпуск № 21
ДТ: 26 марта 2007 г.

"О Чуковских"

Слово автору:

В конце марта - начале апреля (разница 5 дней) славная фамилия отмечает 125-летие Корнея Ивановича и 100-летие Лидии Корнеевны. Наверное, главным подарком к ним стал выход книги Ирины Лукьяновой "Чуковский" (в серии ЖЗЛ). 989 страниц (можно ли объять необъятное?) написаны со знанием дела и с любовью. Газетные масштабы скромнее, посему некоторые факты биографий "с впаданием в детство", кусочки писем и дневников, "отрывки из обрывков"...

Дочь.

"Моему капитану Л.К.Ч.", - написала на обороте подаренной своему летописцу фотографии Анна Андреевна Ахматова...

Лидия действительно самый крепкий человек в семье Чуковских. При всей хрупкости своего сложения и тонкости душевной организации она словно из стали выделана - целеустремленная, мужественная, несгибаемая... Она и прожила дольше всех - 89 лет. А сколько пережила! (Странно, но до сих пор есть люди, которые о ней даже не слыхали...) После школы поступила на литературоведческое отделение Ленинградского института искусств, слушала лекции Тынянова и Эйхенбаума, видела и слышала Блока, Мандельштама, Горького, Зощенко, Каверина. На втором курсе была арестована "за связи с подпольной организацией и составление антисоветской листовки". Ссылка в Саратов ограничилась годом благодаря заступничеству отца (он ходил к Бухарину, к Молотову и проч.). Работа в "Детиздате" под руководством Маршака, редактирование, критика, собственные книжки под псевдонимом Алексей Углов и стихи, стихи (почти под конец жизни Лидия Корнеевна объединит их в книгу "По эту сторону смерти").

Личная жизнь: замужество, рождение Люши, развод, новый, счастливый брак с физиком-теоретиком, популяризатором любимой науки Матвеем Бронштейном (домашнее имя - Митя)... После убийства Кирова "органы" потребовали, чтобы Лидия сотрудничала с НКВД "в уплату за досрочное освобождение". Устояла. НЕ БИЛИ! И всю жизнь корила себя за то, что не сумела как следует проводить мужа в Киев (там, в родительском доме, его арестовали) - опоздала на поезд и видела Митино лицо только в окне уходящего состава. Она и сама была готова к аресту: узелок с вещами стоял возле кровати. Но когда пришли, ее не оказалось дома, и (может, норму по ЧСВН - членам семей врагов народа - выполнили?) доставать не стали.

Безработная (редакция Маршака была буквально разгромлена как "вредительская"), она пыталась выяснить судьбу мужа. Ответили: "Десять лет дальних лагерей без права переписки с полной конфискацией имущества" (в нашем благополучном далеке мы знаем, что это означает). Потом была коротенькая записка от отца: "Дорогая Лидочка, мне больно писать тебе об этом, но я узнал наверняка, что Матвея Петровича нет в живых. Значит, хлопотать уже не о чем. У меня дрожат руки, и больше ничего я писать не могу". (Принести эту весть лично Корней Иванович не сумел. Он, по словам дочери, любил быть гонцом радости.) После ХХ съезда в загсе еще под огромным портретом Сталина ей выдали бумажку о "посмертной реабилитации за отсутствием состава преступления" с прочерком в графах "причина смерти" и "дата смерти". Только в перестройку, после рассекречивания архивов КГБ, она узнала: Матвей Бронштейн был расстрелян сразу по вынесении приговора 18 февраля 1938 года в подвалах ленинградского Большого дома. В повести "Прочерк" Лидия Корнеевна признается, что Митя-призрак, Митя-тень является ей через много десятилетий после разлуки - во сне и наяву. Только возвращается он всегда в Ленинград, а не в Москву. Пронзительное стихотворение "Рассвет" датировано 1940-1979 годами...

Уже разведены мосты,
Мы не расстанемся с тобою.
Мы вместе, вместе - я и ты,
Сведенные навек судьбою.
Мосты разъяты над водой,
Как изваяния разлуки.
Над нашей, над твоей судьбой
Нева заламывает руки...
Нет дыма без огня?

"Ежовщина", массовое истребление населения - всех слоев и прослоек, всех национальностей и профессий, пола и вероисповедания, старых и молодых, партийных и беспартийных, образованных и не очень... Что это было? Зачем, почему? Диалог Чуковской с Митиным другом Гешей Егудиным:

- Аресты нужны, чтобы испугать. Каждый слой населения должен получить причитающуюся ему дозу страха. - Ты находишь - люди еще недостаточно запуганы? Это после коллективизации, после всех показательных процессов, после убийства Кирова, расправы с оппозицией, после высылки дворян!
- С точки зрения поставленной задачи, недостаточно. Вот мы с тобой обсуждали происходящее. Ты не боялась меня, я не боялся тебя... А надо, чтобы дышать боялись...

Машина власти не оглядывалась на талант, на нужность человека для науки, культуры, хозяйства страны. Молоху было все равно, кого заглатывать, - была бы человечина. (Случались исключения: Маршака не убили и не посадили, чудом уцелел Корней Чуковский.)

Обыватели лепетали: "Нет дыма без огня", "У нас зря не посадят"... Вот такую обычную женщину, верящую власти, которую арест сына заставил задуматься и постепенно привел на край безумия, изобразила Лидия Чуковская в повести "Софья Петровна" (написана в 1937-39-м, опубликована на родине в 1987-м). Откуда автор узнавала о тогдашней судебной системе, о пытках и истязаниях? Это ей шепотом, с оглядкой рассказывали те, кто, не выдержав мучений, подписал фальшивые протоколы или был освобожден по счастливому стечению обстоятельств: сотрудницы по редакции Маршака, друг Мити Лев Ландау, приятель Льва Гумилева Николай Давиденков.

В очереди 37-го года у тюрьмы "Кресты" рождался ахматовский "Реквием": "Хотелось бы всех поименно назвать, да отняли список и негде узнать". Колеблясь между страхом обыска и необходимостью записывать каждое слово Анны Андреевны, Чуковская начала вести дневник их встреч - разговоры записывала, стихи запоминала наизусть (трехтомник "Записки об Ахматовой" вышел в 19..( - ? - кор.), последний том - уже после смерти Л.К.).

Москвичку поневоле (после прорыва блокады Л.К. пыталась вернуться в Ленинград, но квартира оказалась занятой, а "органы" дали понять, что жить в этом городе ей все равно разрешено не будет) в 1947 году, после многочисленных отказов, приняли в Союз писателей. И в 1974-м исключили!

Не казнь, но мысль. Но слово.

Ей поставили в вину публикацию книг за границей (ну не печатали ее в Советском Союзе!!!), радиопередачи по "Би-Би-Си", "Голосу Америки" и "Немецкой волне", а главное, статью "Гнев народа". Реакция на исключение была разной... Сахаров: "Среди тех, кто выступил в мою защиту в те дни, когда страницы всех советских газет клеймили меня как противника разрядки и клеветника, прозвучал сильный и чистый голос Лидии Чуковской. Ее публицистика - продолжение лучших русских гуманистических традиций от Герцена до Короленко. Это никогда не обвинение, всегда защита ("Не казнь, но мысль. Но слово"). Как ее учителя, она умеет и смеет разъяснять то, о чем предпочитают молчать многие, защищенные званиями и почестями".

Солженицын: "Побудительным толчком к исключению Лидии Чуковской из Союза, этому издевательскому спектаклю, когда дюжина упитанных, преуспевающих мужчин разыгрывала свои роли перед больной слепой сердечницей, не видящей даже лиц их, в запертой комнате, куда не допущен был никто из сопровождавших Чуковскую, - истинным толчком и целью была месть за то, что она в своей переделкинской даче предоставила мне возможность работать. И напугать других, кто решился бы последовать ее примеру. Известно, как три года жестоко преследовали Ростроповича. В ходе травли не остановятся и разорить Музей Корнея Чуковского, постоянно посещаемый толпами экскурсантов. Но пока есть такие честные, бесстрашные люди, как Лидия Чуковская, мой давний друг, без боязни перед волчьей стаей и свистом газет, русская культура не погаснет и без казенного признания".

В том же году Солженицын был выслан за границу. Чуковская с болью откликнулась на это событие: "Каждый, уезжающий ныне из России, увозит с собою не только себя самого. Он увозит излучение тепла. Звенышко из золотой цепи. Он увозит пылинку будущего. Он разнимает братские руки. У остающихся руки опускаются - и между возникает пустота. Дотянуться одному до другого сквозь обступающую со всех сторон пустоту становится трудней и трудней - распадаются звенья цепи, обрывается песня, сказка, дружба. Между одним звеном и другим обрыв, дыра, которую ни чугуном не скрепишь, ни лоскутом не залатаешь..."

А вот письмо, которое разжалованная писательница восприняла как признание от имени народа... "В декабре 1975 года шел и шел снег. Могила Корнея Ивановича вся была засыпана снегом. Я целую подушку столкнула со скамьи, прежде чем сесть. Увидела темный конверт, вынула промокшую бумажку. Буквы текли по страницам, как слезы: "Спасибо Вам, Лидия Корнеевна, за то, что Вы одна из немногих настоящих писателей, оставшихся в России". В стране, где имя мое запрещено, где за каждую мою самиздатскую или тамиздатскую книгу человек рискует поплатиться тюрьмой, где не печатается ни одна моя новая строка, где из всех библиотек уже изъяты мои прежние книги, а из каталогов - названия... Меня нет, и меня не было. Хуже - я чума... Удивительно ли, что, какую бы живую благодарность ни испытывала я к моим западным переводчикам, рецензентам, издателям - русским и нерусским, ничто не сравнится с тем благоговением, с каким несла я домой этот заплаканный орден. Орден братства"...

Впервые ее имя (с титулом "Член Баварской академии наук") прозвучало в "Литературной газете" 3 июня 1987 года. Умерла Лидия Корнеевна 7 февраля 1996 года.


Софья ГРИГОРЬЕВА

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ