http://www.chukfamily.ru/Images/ADSakharov_89_small.jpg

Геннадий Горелик

Андрей Сахаров:
наука и свобода

Издание второе, переработанное

Москва: Вагриус, 2004

Биография "отца советской водородной бомбы" и первого русского лауреата Нобелевской премии мира. В основе -- недавно рассекреченные документы и около пятидесяти интервью с людьми, лично знавшими А. Д. Сахарова студентом, физиком и правозащитником,  в кругу семьи и друзей. 

"Я не добровольный жрец идеи, а  просто человек с необычной судьбой"
        (Из дневника А.Сахарова, 27 апреля 1978)



Памяти Лидии Корнеевны Чуковской

Предисловие


Эта книга о том, как "отец Советской водородной бомбы", физик-теоретик, сделавший для военной мощи СССР, быть может, больше других, стал главным защитником прав человека в стране. И стал первым в стране человеком, отмеченным Нобелевской премией мира.

Чтобы понять это невероятное превращение, надо разглядеть, как в судьбе Андрея Сахарова скрестилось несколько мощных сил – животворных и смертоносных.

В семье он приобщился к загадочному миру российской интеллигенции. Загадка уже в том, что это слово, столь западное по наружности, в словарях всего мира имеет пометку "Русс."

Время жизни Сахарова пришлось на эпоху советской цивилизации с ее разительными контрастами:  первый спутник в космосе и керосиновые лампы в деревнях‚ каждодневное подавление свободы и высоты художественного творчества.

Чудом на фоне сталинской эпохи была научная школа, в которой Сахаров начал свой путь в физике. В обществе‚ где конформизм стал способом выживания, учителя этой школы умудрялись подчиняться голосу совести.

И, наконец, жизнь Сахарова разворачивалась на фоне ядерной алхимии, в считанные годы выпрыгнувшей из мало кому понятных физических журналов на первые страницы мировых газет.

Только увидев, как обозначенные силы формировали жизнь Андрея Сахарова, можно понять роль его личности в истории.

 

Одним из главных источников для этой книги послужила коллекция устной истории, которую автор собирал с 1989 года, – около пятидесяти интервью с коллегами, друзьями и близкими Андрея Дмитриевича Сахарова. Живое и целенаправленное общение с участниками и свидетелями событий помогало искать и понимать архивные материалы и публикации.

Свидетельства самого Андрея Сахарова содержит его книга "Воспоминания". Хотя писал он ее в горьковской ссылке, полагаясь лишь на память и ограничивая себя существовавшими тогда требованиями секретности, это воистину бесценный источник. Цитаты из этой книги даются без указания ссылки (книга в интернете http://orel.rsl.ru/).

 

Вот имена некоторых из тех, кто поделился с автором своими воспоминаниями.

Со студенческих лет Андрея Сахарова помнили Леон Натанович Белл, Юрий Сергеевич Замятнин, Борис Григорьевич Ерозолимский, Михаил Львович Левин, Софья Матвеевна Шапиро, Акива Моисеевич Яглом.

Аспирантом его узнали Израиль Яковлевич Барит, Виталий Лазаревич Гинзбург, Моисей Александрович Марков, Павел Эммануилович Немировский, Иосиф Соломонович Шапиро, Евгений Львович Фейнберг.

В Советском атомном проекте с ним вместе работали Матес Менделевич Агрест, Виктор Борисович Адамский, Лев Владимирович Альтшулер, Герман Арсеньевич Гончаров, Николай Александрович Дмитриев, Владимир Ильич Коган, Михаил Григорьевич Мещеряков, Владимир Иванович Ритус, Юрий Александрович Романов, Юрий Николаевич Смирнов, Лев Петрович Феоктистов, Ефим Самойлович Фрадкин, Исаак Маркович Халатников.

Сахарова, вернувшегося в теоретическую физику, знали Борис Михайлович Болотовский, Давид Абрамович Киржниц, Лев Борисович Окунь, Василий Федорович Сенников.

Дочь А.Д. Сахарова,  Любовь Андреевна Верная,  и Максим Давидович Франк-Каменецкий рассказали мне о жизни их семей в секретном городе Саров (Арзамас-16).

Сахарова-правозащитника знали Борис Львович Альтшулер, Яков Львович Альперт, Сарра Эммануиловна Бабенышева, Наталья Михайловна Долотова, Александр Сергеевич Есенин-Вольпин, Мария Гавриловна Петренко.

О последнем двадцатилетии Андрея Дмитриевича Сахарова мне рассказывала его вдова Елена Георгиевна Боннэр. Опирался я также на собранный ею интереснейший материал о родословной Сахарова.

 

Фотографии и автографы из личных архивов помещенны в книге благодаря любезности Е.Г.Боннэр и Л.А.Верной, а также М.М.Агреста, В.Л.Гинзбурга, В.П.Карцева, М.Д.Франк-Каменецкого.

 

В архивных разысканиях огромную помощь мне оказала Галина Александровна Савина. Ирина Витальевна Дорман помогла провести многие интервью с участниками и очевидцами событий, о которых идет речь в книге. В понимании советской истории я многое почерпнул в общении с Павлом Евгеньевичем Рубининым. Увидеть историю Американского ядерного проекта мне помогла Присцилла Макмиллан (Priscilla McMillan). Взглядом из центра Европы на происходившее по обе стороны железного занавеса я обязан Хельмуту Роттеру (Helmut Rotter). Дружба с этими людьми была важной опорой для моей работы.

Большую помощь я получил от Бэлы Хасановны Коваль и Екатерины Юрьевны Шиханович в Архиве Сахарова в Москве.

Я благодарен Энн Фитцпатрик (Anne Fitzpatrick) и Тому Риду (Thomas C.Reed) за знакомство с миром Лос Аламоса и Ливермора.

Эту книгу читали и сделали стимулирующие замечания: Б.Л. Альтшулер, С.Э. Бабенышева, Л.Н. Белл, Б.М. Болотовский, Е.Г. Боннэр, Л.А. и А.Е.Верные, В.Л. Гинзбург, Г.А. Гончаров, Б.Г. Ерозолимский, С.И.Зеленский, В.И. Коган, Л.Б.Литинский, К.И. Лозовская, Л.Б. Окунь, Е.Ц. Чуковская, Г.А. Шабельская, С.М. Шапиро, А.М. Яглом. Всем им я глубоко благодарен.

 

Моя работа в истории науки была бы невозможна без поддержки людей‚ поверивших в меня.  Первым был мой отец‚ у него я учился жизни, с ним обсуждал все занимавшие меня вопросы, и при его помощи совершил первую в жизни историко-научную экспедицию.

Я благодарен Дэвиду Холлоуэю (David Holloway) за многолетнее стимулирующее общение и поддержку программы устной истории российской физики. Лорэн Грэм (Loren R. Graham) вселил в меня уверенность‚ что мне следует взяться за биографию Андрея Сахарова. Их поддержка помогла мне начать эту работу в Дибнеровском институте истории науки и техники благодаря стипендии фонда Берна Дибнера в 1993 году.

На разных этапах работы я получал великодушную помощь Дибнеровского фонда‚ Фонда Дж. и К. Макартуров‚ Мемориального фонда Дж. С. Гуггенхайма‚ а также Американского института физики и Совета по международным исследованиям и обмену США (IREX).

Когда щедрость благотворительных фондов иссякла, их роль взяла на себя моя жена Светлана. Самоотверженно поддерживая семейный очаг, она продолжала многолетнюю помощь в расшифровке многочисленных интервью. За это я благодарен ей и судьбе, познакомившей нас когда-то.

Мне очень хотелось бы этой книгой оправдать полученное доверие и поддержку.

 

В книге примечания даны в минимальном варианте. Полную версию примечаний и хронологии и другие дополнительные материалы можно найти в интернете на странице http://ADSakharov.narod.ru/


Вступление

Андрей Сахаров был современником, соотечественником и, можно сказать, коллегой для автора этой книги. В 70-е годы я видел и слышал его на семинарах в Физическом институте Академии Наук в Москве. На семинарах речь шла о теоретической физике, и Сахаров казался столь поглощенным наукой, столь открытым и мягким, что трудно было совместить этот его облик с безрассудно отважными словами и действиями академика Сахарова, о которых мне ночью рассказывали вражьи радио-голоса под завывание родных глушилок.

В конце 1979 года я последний раз оказался с ним в одной комнате - в малом зале теоротдела. Сахаров делал доклад об очень неземных материях - о ранней Вселенной, о том, каким образом симметричные законы природы могли привести к вызывающей асимметрии наблюдаемой части мироздания.

Никаких объявлений о докладе не было, поэтому пришли только "свои". И еще один человек в толстом свитере -- коренастый, подвижный и сияющий лысиной. Академик Зельдович.

Сахаровский голос, как обычно, звучал не очень уверенно, как будто он думал вслух. Когда он закончил свой доклад, у доски вынырнул Зельдович, и, наоборот, очень уверенным голосом стал говорить о трудностях обсуждаемого эскиза космологии. Он быстрыми, спортивными движениями писал на доске формулы и рисовал графики.

Сахаров был совсем другим. Значительно выше Зельдовича, слегка сутулый, он говорил не спеша, с паузами. Никакой спортивности в его движениях не наблюдалось. Только в одном он явно превосходил своего оппонента, -- писал на доске, держа мел то правой, то левой рукой. Сахаров одинаково свободно владел обеими.

Они говорили о концентрации невиданных бозонов в юной сверхплотной Вселенной. А я тогда подумал о необычно большой концентрации невидимых звезд там, у доски -- шесть звезд Героя Социалистического Труда на один квадратный метр. Подумал о том, что эти два теоретика познакомились и сдружились, стали академиками и трижды героями, создавая советское ядерное оружие. Что оба они вышли из закрытого военно-научного мира на просторы Вселенной. Что, оставаясь связанными общим жгучим интересом к тайнам мироздания, очень по разному они жили в мире людей …

Спустя несколько недель советские войска вторглись в Афганистан. Сахаров выступил с решительным осуждением. И в январе 1980 года был выслан - без суда - в город Горький, закрытый для иностранцев. Наверно, чтобы ничто его не отвлекало от проблем ранней Вселенной. А Зельдович помалкивал о таких вещах, и пришлось ему размышлять на столь возвышенные темы в шумной суете столичной жизни…

 

Так случилось, что именно в 1980 году физика, которая интересовала меня тогда больше всего, втащила меня в историю российской науки. Эта физика имела прямое отношение к ранней Вселенной. Я старался разобраться в одной работе молодого советского теоретика, опубликованной еще в 1936 году. Работа оставалась неоцененной. А ее автор навсегда остался молодым. Ему было 30 лет, когда его арестовали в августе 1937 года, - в разгар Большого Террора. Пуля в подвале Ленинградской тюрьмы поставила точку в биографии теоретика, лучше своих современников понимавшего физику самой ранней Вселенной...

Чем больше я вчитывался в пожелтевшие страницы, тем сильнее притягивала личность автора. И это притяжение привело меня 18 октября 1980 года в комнату в центре Москвы, в пяти минутах от Красной площади. Там жила вдова того самого навеки молодого физика -- Лидия Корнеевна Чуковская.

Много вечеров я провел в этой комнате, все больше узнавая о моем неожиданно обретенном герое. Открывающаяся картина удивительных, забавных и страшных событий 30-х годов превращала меня в историка и биографа. И я подчинился этому превращению.

При этом я стал осознавать, с каким свидетелем свела меня судьба. На стенах комнаты, в которой мы разговаривали, я видел фотографии людей, которыми может гордиться Россия, — Анна Ахматова, Борис Пастернак, Корней Чуковский, Александр Солженицын... Я стал понимать, как их жизни переплетались с жизнью моей собеседницы.

Только одну фотографию я не распознал, пока Лидия Корнеевна не сказала мне, что это Сахаров, - уж слишком безмятежной была улыбка человека с малышом на руках (эту улыбку можно увидеть на обложке книги). Того, кто мог так улыбаться, немыслимо было силой увезти из своего родного дома и запереть под круглосуточный надзор КГБ. Я узнал, что крамольный академик бывал в этой комнате. Писательницу Чуковскую с физиком Сахаровым связывало общее дело - защита униженных и оскорбленных, защита прав человека.

Лидии Корнеевне Чуковской я обязан первыми своими впечатлениями о личности Андрея Сахарова вне физики, вне заглушаемых голосов западных радиостанций и вне громкого лая советских газет.

Об Андрее Дмитриевиче она говорила с нежностью и болью. Тогда будни горьковского заточения, события, ставшие сюжетом самых страшных страниц Сахаровских "Воспоминаний", мучили неизвестностью. И нельзя было, пролистав страницы, узнать, чем кончатся эти мучения, эта неизвестность...

 

Время перелистнуло страницы, подчиняясь замыслу истории. В самом конце 1986 года, -- после тринадцати лет официального поношения, после семи лет ссылки, -- на втором году "перестройки и гласности" новые руководители страны наконец разрешили Сахарову вернуться к себе домой. Ему позволили быть тем, кем он был. Позволили говорить то, что он думает.

Это было невероятно, но в стране начали происходить невероятные события. Впервые в советской истории народу предоставили - хоть и ограниченное - право выбора. Впервые на часть мест в парламенте баллотировались по несколько кандидатов. Сахаров - не оратор и не политик - стал народным депутатом. Впервые его соотечественники смогли увидеть и услышать его по советскому телевидению и разглядеть в нем воплощенную совесть.

 

Столь же невероятным было -- в масштабах биографии советского историка науки -- оказаться в главном здании КГБ на Лубянке. При том именно в качестве историка науки! Мне это удалось.

Осенью 1990 года шла еще советская перестройка под контролем Политбюро единственной в стране партии. Щит-и-меч Политбюро -- КГБ -- именовался еще по старому, но те, кто держал рукоятку меча, старались изменить внешний облик своей организации. И этим я воспользовался. Воспользовался и тем, что в Институте истории науки и техники, куда меня приняли на работу незадолго до того, директором стал Н.Д. Устинов, покойный отец которого -- министр обороны -- занимал видное место в Политбюро. Вопреки своему происхождению Устинов-сын был на редкость мягким и любезным человеком.

Ему на подпись я дал тщательно составленное письмо, адресованное коллеге его отца -- тогдашнему руководителю КГБ. Письмо содержало четырнадцать имен физиков, арестованных в тридцатые годы, и просьбу познакомиться с их следственными делами для "создания объективной и полной истории советской науки в социальном контексте."

Через несколько месяцев мне позвонили: "С вами говорят из Комитета Государственной Безопасности …" и предложили прийти.

 

И вот уже не первый день я сижу в кабинете, стены которого обшиты солидным темным деревом. На столе передо мной пять следственных дел, в которых фигурируют семь обвиняемых. На моем месте когда-то сидел тот, кто такие дела "шил", и, быть может, видел перед собой этих самых "врагов народа" – на языке 37-го года. В окне виднеется знаменитая Лубянская, или "внутренняя" тюрьма, -- с улицы ее не заметить, она наглухо окружена монументально-тяжелым зданием штаб-квартиры КГБ. Из этой тюрьмы в "мой" кабинет приводили подследственных на допрос. Из архивных скоросшивателей, лежащих передо мной, я узнал, что троих из семи расстреляли. А одного выпустили из тюрьмы всего лишь после года заключения, по приказу самого главного ГБиста, и несмотря на то, что этот физик как раз был виновен – он позволил себе уравнять Сталина с Гитлером не только в мыслях, но и на бумаге. Впоследствии этот освобожденный преступник станет Нобелевским лауреатом по физике.

Меня переполняют чувства и мысли, и в сторону отошли два главных вопроса, с которыми я входил в устрашающее лубянское здание и которые себе задавал, пока охранник тщательно сравнивал мою физиономию с фотографией. Почему, для чего ОНИ разрешили мне прийти? И когда ОНИ приготовили те бумаги, которые собираются мне показать?

На второй – историко-архивный – вопрос я смог ответить, изучив архивные бумаги. Судя по всему, они были написаны в те годы, которые на них указаны. Все их документальные измышления и нелепости, как и драгоценные следы реальности появились тогда же.

А вопрос о моей личной - негосударственной - безопасности поблек уже в первый день необычной архивной работы. Работа эта началась, можно сказать, с допроса. Часа полтора со мной беседовали два сотрудника КГБ. Один – мрачноватый и уставший от жизни. Второй, помоложе, - доброжелательный и любознательный. Их интересовало, что я, собственно, надеюсь найти в столь специфических документах и что это может дать истории науки.

Я сразу стал давать чистосердечные показания, объясняя на конкретных примерах, как много иногда дает просто точная дата какого-то события. Примеров у меня в запасе много, и следователи мои заметно помягчели. Разговор пошел свободнее, временами даже история соприкасалась с современностью. Под конец я получил вопрос, который меня и озадачил и насмешил: Действительно ли Сахаров был хорошим физиком?

Сотрудники столь компетентного, -- во всяком случае, информированного --ведомства допускали, что диссидент-академик был физиком только формально?! А ведь к тому времени уже больше года прошло после смерти знаменитого народного депутата. Неподдельный общественный траур показывали экраны телевизоров. И столько уже было публикаций о нем!?

После этого простодушного вопроса сотрудника КГБ я почти перестал опасаться, что меня могут каким-то образом использовать в целях, далеких от истории науки. Я понял, что они исправно выполняют распоряжение начальства - оказать содействие историкам. Было бы другое распоряжение, они бы выполнили его.

 

Впоследствии я не раз мысленно возвращался к смешному вопросу. И признавался себе, что и сам не понимаю, как в одной жизни уместились такие разные вещи: водородная бомба и нобелевская премия мира, личный траур по смерти Сталина и стойкое противостояние государственной системе, созданной Сталиным, и, наконец, физика ранней Вселенной.  Я знал, что все было взаправду: и самый мощный термоядерный взрыв в истории человечества, и отважная защита прав человека от власть имущих, и душевная мягкость, и симметрии Вселенной. Но как это может соединяться в одной биографии, в одной личности?!

 

Спустя полгода после моего визита в недра КГБ, руководитель этой организации принял участие в попытке государственного переворота. Он хотел спасти советскую власть. Результат был противоположным - советская власть рухнула, и последний советский шеф КГБ попал в тюрьму (не Лубянскую). До этого, увы, в его ведомстве успели уничтожить сотни томов материалов, касавшихся Сахарова, -- в том числе и его рукописи, выкраденные агентами КГБ.

Зато громкий конец советской власти позволил людям даже старших поколений открыть для себя свободу слова. Вместе с работой в архивах я стал собирать устную историю окружения Сахарова. Проводил интервью с его коллегами, друзьями и не-друзьями, с жизненными попутчиками. С теми, кто учился с ним в университете, в чьем окружении он начинал свой путь в науке, занимался ядерным оружием, вернулся в чистую физику, вышел в мир бесправия и прав человека и… вошел в мировую историю.

Архивные материалы помогали задавать вопросы очевидцам , а их рассказы помогали ставить новые вопросы себе и искать новые документальные свидетельства. Пригодились и документы из Архива КГБ, которые я изучал на подлинном месте преступления.

Много неожиданного открылось для меня. Например, я узнал, что теоретик, в 1938 году уподобивший Сталина Гитлеру, в 50-е годы проводил расчеты Сахаровской водородной бомбы – для того же Сталина. И понял, что, вернувшись от бомб в чистую науку, Сахаров дал неожиданный ответ на тот самый вопрос о физике ранней Вселенной,  который сделал меня историком науки, -- вопрос, поставленный моим первым героем, расстрелляным в 1938 году.

В результате я, кажется, стал понимать связь невероятных контрастов биографии Андрея Сахарова. Об этом предлагаемая читателю книга.



Андрей Сахаров и Лидия Чуковская

(фрагменты книги "Андрей Сахаров: наука и свобода")

 

Из главы "Тридцать седьмой год"


На собрании в ФИАНе Тамм рассказывал о своем участии в Первом съезде Советов в июне 1917 года: "Там были внесены три резолюции: одна за то, чтобы предоставить генералам право смертной казни на фронте, другая – против, и третья резолюция – не давать права смертной казни на фронте генералам, но не потому, что она невозможна, а потому, что она возможна только в руках пролетариата. За эту резолюцию голосовали пять человек, и среди них был я."

Право смертной казни, которое Тамм в 1917 году считал возможным в руках пролетариата, продолжало терзать страну. Спустя неделю после фиановского актива Тамм узнал, что в Свердловске арестован Семен Шубин (1908-1938), любимый его ученик, возглавлявший теоротдел Уральского Физико-технического института. В мае арестован Александр Витт (1902-1938), профессора МГУ, яркого участника мандельштамовской школы. В августе – Матвей Бронштейн (1906-1938), замечательный ленинградский теоретик, у которого Тамм был оппонентом при защите докторской диссертации. У них были разные приговоры – 8 лет, 5 лет и расстрел, – но все трое погибли в 1938 году.

Спустя три десятилетия, в парадном томе к 50 летнему юбилею Советской власти, Тамм подводил итоги развития теоретической физики. Одним из итогов он указал безвременную гибель этих троих физиков, "исключительно ярких и многообещающих", получивших образование уже в советское время.

Об этих погибших 30-летних физиках говорит и Сахаров в своих "Воспоминаниях", о них он узнал от своего учителя.

В 60-е годы судьба привела Сахарова к теории гравитации и космологии, где Матвей Бронштейн сделал свои главные работы, и вскоре он познакомился с вдовой Бронштейна – Лидией Чуковской. Их сблизило участие в правозащитном движении, и Сахаров объяснял ей смысл и значение научных работ ее мужа…

Лидия Чуковская вошла в историю своими свидетельствами об эпохе 37-го года, написанными в то самое время:

"Мои записи эпохи террора примечательны, между прочим, тем, что в них воспроизводятся полностью одни только сны. Реальность моему описанию не поддавалась; больше того – в дневнике я и не делала попыток ее описывать. Дневником ее было не взять, да и мыслимо ли было в ту пору вести настоящий дневник? Содержание наших тогдашних разговоров, шепотов, догадок, умолчаний в этих записях аккуратно отсутствует."

Реальность взяли ее книги, основанные на документально пережитом и написанные без надежды на прижизненную публикацию.

Подытоживая эту реальность через полвека, Андрей Сахаров напишет: "Если говорить о духовной атмосфере страны, о всеобщем страхе, который охватил практически все население больших городов и тем самым наложил отпечаток на все остальное население и продолжает существовать подспудно и до сих пор, спустя почти два поколения, – то он порожден, в основном, именно этой эпохой. Наряду с массовостью и жестокостью репрессий, ужас вселяла их иррациональность, вот эта повседневность, когда невозможно понять, кого сажают и за что сажают."

Из главы "Симметрии в асимметричной Вселенной"

Искать точное определение слову "красота" – дело неблагодарное. Среди его синонимов – таких, как гармония, соразмерность – к миру точных наук ближе всего слово "симметрия". Это понятие можно определить с математической точностью, и кроме того оно очень наглядно. Симметрия крыльев бабочки -- самый простой (и симпатичный) пример.

Простое свойство из обыденного мира проделало свой путь до геометрии, где получило математически точное описание. Всякая симметрия – это закономерность формы, в силу которой это форма не меняется при каких-то переменах. Если правое крыло бабочки отразить в зеркале и поставить на место левого, никакой энтомолог разницы не заметит.

Обретя математическую мощь, понятие симметрии стало инструментом теоретической физики в изучении глубинного устройства природы. Физика прошла долгий путь прежде чем в своих законах разглядела проявления глубинных симметрий мироздания. Все знали, что вертикально поставленный и закрученный волчок стоит на одной точке и не падает. Не падает, можно сказать, потому, что не знает куда упасть: все направления, поперечные его оси, равноправны, – все направления в пространстве симметричны относительно этой оси. На языке физики, такого рода симметрия определяет закон сохранения момента импульса – главный закон волчка.

Понятие симметрии – одно из самых работящих в физике. Поведение не только волчка, но и отдельного атома и, не будь рядом помянут, термоядерного заряда – определяются симметрией. Физик-теоретик всегда начинает с максимально симметричного упрощения своей задачи. А всякий фундаментальный физический закон раскрывает некую симметрию природы. Если же в явлениях природы обнаруживается какая-то асимметрия, то физик-теоретик получает трудную, но захватывающе интересную задачу – найти место этой асимметрии в гармонии мироздания.

"… электродинамика Максвелла – как ее обычно понимают в настоящее время – будучи приложена к движущимся телам, ведет к асимметриям, которые не кажутся присущими самим явлениям"

Так начинается первая статья Эйнштейна по теории относительности. Созданием этой теории он преодолел асимметрию, не присущую самим явлениям, – построил описание, в котором эта асимметрия оказалась лишь одной гранью глубинной симметрии природы.

Другой триумф симметрии в физике связан с именем Поля Дирака. В конце двадцатых годов он взялся за чисто теоретическую проблему. К тому времени в физике жили и работали две фундаментально общие теории: теория относительности и квантовая механика. Первая давала возможность понимать явления, в которых скорости могли достигать скорости света. Вторая описывала поведение микроскопических частиц. Но природа не держит свои явления в отдельных ящиках, и Дирак хотел узнать, какой закон управляет движением электрона, когда необходимы сразу обе теории. Он нашел возможность объединить теорию относительности и квантовую механику в одном элегантном хотя и необычно выглядящим уравнении для электрона.

Одна только проблема сдерживала восторги. Уравнение Дирака помимо электрона требовала существование другой частицы – в чем-то очень похожей на электрон, а в чем-то прямо противоположной. По массе эта частица должна была быть в точности такой же, как электрон, а по заряду – противоположной. Настолько противоположной, что встреча такой частицы с электроном ведет к их взаимоуничтожению.

Хотя никаких частиц, кроме хорошо известных электрона и протона, физика тогда не знала, Дирак решил поверить в симметрию своего уравнения, предсказал новую частицу и дал ей название «анти-электрон». Спустя считанные месяцы экспериментаторы обнаружили в космическом излучении такую частицу. Из уважения к первооткрывателю и к положительному заряду новой частицы, ее, правда, назвали позитроном. Это название не отражает главного свойства частицы – быть антикопией электрона. Потом были открыты другие элементарные частицы и их антикопии уже получали правильные названия: антипротон, антинейтрон, анти-S+ гиперон…

Но главное взаимоотношение частицы и ее античастицы по-прежнему в том, что при встрече они аннигилируют – взаимно уничтожаются. При этом рождаются частицы света – фотоны, не имеющие никаких зарядов и наследующие суммарную энергию родительской пары. И наоборот, если у фотона хватает энергии, он может породить, или превратиться в пару "частица + античастица".

Мощь симметрии уравнений в объяснении реального мира побудила Дирака поверить на всю жизнь и убедить многих своих коллег, что "Физические законы должны обладать математической красотой". А вся история его успеха – одна из любимых у физиков-теоретиков. Во всяком случае у Сахарова эта история об антиэлектроне была под рукой. Это наглядно проявилось, когда он однажды демонстрировал своим  гуманитарным друзьям свою способность писать зеркально и  написал "Электрон + Позитрон = 2 фотона"

http://www.chukfamily.ru/Images/electron_mirr.jpg

Тогда же он продемонстрировал свое умение писать обеими руками одновременно в разные стороны, написав имя и отчество хозяйки дома

http://www.chukfamily.ru/Images/15_5KL-LK_hand79.jpg

А Лидия Корнеевна Чуковская, которой он демонстрировал свое умение и которая сберегла эти автографы, попыталась повторить фокус и написала свое имя, но как мы видим, без успеха.

Зеркальная симметрия -- симметрия бабочки – так же как зеркальная асимметрия, воплощенные в приведенном двойном автографе, причастны к самой значительной идее Сахарова в космологии.

Из главы "Сахаров и Солженицын. Физика и геометрия российской истории"

<><><> 

Их идейное расхождение вызывало у Солженицына горечь: "Дождалась Россия своего чуда — Сахарова, и этому чуду ничто так не претило, как пробуждение русского самосознания!"

Два замечательных русских человека, впервые встретившиеся в конце лета 1968 года, принадлежали к одному поколению. Почти во всем остальном их можно назвать противоположными, если при этом помнить философский девиз физика Нильса Бора: противоположности не противоречат друг другу, а дополняют. Как чёт и нечет, как правое и левое – не противоположны, а дополнительны.

К своей встрече Солженицын и Сахаров пришли с очень разных сторон.

Один - с самого дна советской жизни, где он именовался "з/к Щ 262" и где ему требовалось напрягать все силы, чтобы выжить душой и телом. Он прошел насквозь океанскую толщу народной жизни и, чтобы тяжелая рука судьбы его не раздавила, научился жить, сжавшись в кулак.

Другой пришел с самого верха благополучия и почета, какие только могла предложить советская система, и ему - по видимости - не приходилось прикладывать особых усилий, чтоб говорить то, что думаешь. Жил он в высоких слоях интеллектуальной атмосферы, по долгу службы познакомился с теми, кто управлял жизнью народа. И опасность, нависшая над жизнью планеты, стала его личной проблемой.

Один жил в самой национальной части культуры, любил и собирал слова, идущие из глубины веков, из народных глубин. Чтобы вернуть им жизнь, составил "Русский словарь языкового расширения". А внешняя политика правительства была для него слишком внешней, – отвлекающей ресурсы и внимание от главной – внутренней – политики.

Другой жил в самой что ни на есть интернациональной части культуры. Физик ощущает над-национальность своей науки столь же непосредственно, как литератор чувствует внутринациональность языковой стихии. Открывая научный журнал на английском языке, физик видит, что неизвестный ему человек в совершенно неизвестной жизни думает о той же, что и он, проблеме, что для ее решения неизвестный ему коллега кое-что придумал лучше, но кое-что вовсе не заметил. Поэтому физика незачем убеждать в единстве человечества, и он с легкой душой говорит:

"Человечество может безболезненно развиваться, только рассматривая себя в демографическом смысле как единое целое, как одна семья, без разделения на нации в каком-либо ином смысле, кроме истории и традиций."

Осенью 1968 Сахаров впервые участвовал в международной конференции по физике и общался там с иностранными учеными – "на чудовищной смеси английского и немецкого". Был, однако, общий язык, которым они все хорошо владели – язык физики.

Мог ли Солженицын говорить о главном деле своей жизни – о русской литературе – на чудовищной смеси языков?

К различиям жизненного опыта добавлялись – скорее, предшествовали – различия психологические. При этом в облике каждого видны еще и собственные противоречия.

Об одном мы уже знаем от Сахарова, сказавшего о своей манере держаться в 50-е годы – "внешне скромной, а на самом деле совсем наоборот".

А Солженицын, наоборот, при всем своем неукротимом напоре обречен был на глубинное смирение как христианин.

В сопоставлении их общественных взглядов на поверхности лежит родившееся в 19 веке противопоставление западников и славянофилов.  Однако – в славянофиле Солженицыне узнается целеустремленный миссионер-завоеватель западного типа. Он восстал из лагерной пыли, самовольно принял на себя нечеловечески тяжелую миссию и не горбился под своей ношей.  А в западнике Сахарове виден русский тип, знакомый по классической русской литературе: что-то от Пьера Безухова. Фактически он не брал на себя миссию, он – почти нехотя – взялся за то, что другие не могли.

При таких различиях можно удивляться, что Сахарова и Солженицына связывало глубокое взаимное уважение и восхищение и взаимное заступничество.

Солженицын, лауреат Нобелевский премии по литературе 1970 года, предложил в сентябре 1973 года – в разгар анти-сахаровской кампании – присудить Сахарову Нобелевскую премию мира.

А 12 февраля 1974 года, в день, когда Солженицына арестовали, Сахаров заявил для Канадского радио и телевидения:

"Я говорю из квартиры Солженицына. Я потрясен его арестом. Здесь собрались друзья Солженицына. Я уверен, что арест Александра Исаевича — месть за его книгу, разоблачающую зверства в тюрьмах и лагерях. Если бы власти отнеслись к этой книге как к описанию прошлых бед и тем самым отмежевались от этого позорного прошлого, можно было бы надеяться, что оно не возродится.

Мы воспринимаем арест Солженицына не только как оскорбление русской литературе, но и как оскорбление памяти миллионов погибших, от имени которых он говорит."

Уважение и восхищение, которое Солженицын и Сахаров вызывали у своих свободомыслящих соотечественников, нисколько не уменьшали их идейных и психологических различий. Поэтому среди тех, кто был знаком с обоими, немного было людей, кто не только уважал и восхищался, но и любил обоих. Одной из этих немногих была Лидия Корнеевна Чуковская.

"Не понимаю, как Лидия Корнеевна может одновременно любить и тебя, и Александра Исаевича," – привел Сахаров слова своей знакомой, близкой подруги жены.

Чуковская знала и Солженицына и Сахарова, и личности этих разных людей были для нее несравненно важнее их расхождений философских, исторических и политических.

Сама она не была ни философом, ни историком, ни политиком. Она была литератором. Поэтому талант Солженицына могла ощущать сама. Выше всего написанного им она ставила "Архипелаг ГУЛаг", в котором видела не "информацию" о страшной половине советской жизни, а художественную загадку. Как это из столь нехудожественного материала – из смертных мук униженных и оскорбленных, но все еще живых людей – возникает поэма столь захватывающей лирической силы?!

О научном таланте Сахарова она могла только догадываться. Помогало ей в этом жизненное знакомство с другим физиком - своим мужем, в 1938 году расстрелянным в подвале Ленинградской тюрьмы.

В двух своих великих современниках она видела – помимо их талантливых натур – вольную мысль, вольное чувство и несговорчивую совесть. Этого ей было достаточно чтобы любить их и защищать право соотечественников слышать этих двух – таких разных – современников.

Вот каким она видела Сахарова:

"Говорил он с некоторой суховатостью, сродни академической, и в то же время в речи его слышалось нечто старинное, народное, старомосковское. Произносил "удивилися", "испугалися", "раздевайтеся"... Говорил чуть замедленно, как бы подыскивая более точное слово. Перебивать его было легко, каждый поспевал высказаться быстрее, чем он, каждый говорил быстрее, чем он, да и сам Андрей Дмитриевич легко уступал нить разговора другим <>.

Андрей Дмитриевич всегда пребывал в одиночестве, внутри себя. Да, да – жена, любимая семья, друзья, ученики, последователи, совместный правозащитный труд, треск машинки, встречи с корреспондентами, телефонные звонки из разных городов – звонки, которые поднимали его с 6-ти часов утра. В каком же это смысле я упоминаю об его одиночестве? А вот в каком. Ахматова говорила, что иногда, продолжая вести беседу, – продолжает писать стихи. Иногда я и сама слышала в общем разговоре ее невнятное гудение. Расслышать мысли Андрея Дмитриевича сквозь его одинокость я, разумеется, не могла. Но я уверена, глядя на него среди шумного общего разговора, что в нем совершается даже и в общем хоре глубокая и одинокая духовная работа. Окруженный людьми, он наедине с самим собой, решает некую математическую, философскую, нравственную или общемировую задачу, – и, размышляя, задумывается глубже всего о судьбе каждого конкретного, отдельного человека. "

О своем "невнятном гуденииама Ахматова написала очень внятно:

Бывает так: какая-то истома;
В ушах не умолкает бой часов;
Вдали раскат стихающего грома.

Неузнанных и пленных голосов
Мне чудятся и жалобы и стоны,
Сужается какой-то тайный круг,
Но в этой бездне шепотов и звонов
Встает один, все победивший звук.

Так вкруг него непоправимо тихо,
Что слышно, как в лесу растет трава,
Как по земле идет с котомкой лихо...

Но вот уже послышались слова
И легких рифм сигнальные звоночки,
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.

Лидия Чуковская, человек литературы, мерила Сахарова на свой аршин, аршин очень близкого ей поэта. Но что общего может быть между невнятным гудением поэта и размышлениями физика, кроме того, что каждый делал свою одинокую духовную работу? Что общего между вглядывнием в душевное состояние человека и стремлением понять устройство природы?

Книга Природы написана на языке математики, - сказал Галилей, первый настоящий физик. Но по ощущениям тех его счастливых коллег, кому удавалось прочитать новые строки в этой книге, ее жанр - не бухгалтерская проза, а настоящая поэзия.

В отличии от поэта, физик не может в одиночку и расслышать пленные голоса в экспериментах и услышать сигнальные звоночки первых математических рифм и записать начисто строчки готовой физической теории. Требуются коллективные усилия -- экспериментаторов и теоретиков.

И все же, не слыша мысли Андрея Сахарова сквозь его одинокость, Лидия Чуковская правильно поставила его одинокую духовную работу рядом с работой поэта. Всякое сочинительство подлинно нового идет таким образом, – в физике, в поэзии, в философии истории.

<><><> 

"…Александр Исаевич Солженицын и Андрей Дмитриевич Сахаров расходились в своих философских, исторических и политических воззрениях. Но оба глубоко уважали друг друга. И разумеется, Александр Исаевич не раз публично выступал в защиту Сахарова. И, разумеется, Сахаров сразу вступился за своего инакомыслящего современника, чуть только под вечер 12 февраля 1974 года в городе разнесся невнятный слух обареста Александра Исаевича. …"

[Лидия Чуковская. Каким он запомнился]



http://www.chukfamily.ru/Images/18_1_ADS_Motya74.jpg
Андрей Сахаров и Мотя, 1974. 


Эту фотографию Лидия Чуковская повесила на стене своей комнаты 
"…У Сахарова дача в Жуковке. Однажды летом 75 года я приехала туда навестить его. Андрей Дмитриевич повел меня осматривать городок, в самом деле вполне музейный. С нами шел его трехлетний внук, Мотя. Мы шли по дороге. Сахаров мне показывал: вот это дача Шостаковича. А вот дача моего великого учителя Игоря Евгеньевича Тамма. А вот тут жили Ростропович и Вишневская. А вот тут (мы втроем вошли на опустелый участок) тут, в этом вот флигеле одно время жил Солженицын. Видите? Это наискосок от меня...

Мы снова вышли на дорогу. Шли мы не быстро, а быстрый Мотя то и дело убегал вперед. Убежит и вернется. Прикоснется на минуту к коленям Андрея Дмитриевича, задерет высоко голову, чтобы увидеть его лицо, и снова побежит впереди нас по дороге. И снова вернется. И снова убежит вперед, словно получив от прикосновения к коленям, к голосу новый заряд сил. …"

[Лидия Чуковская.Каким он запомнился]


http://www.chukfamily.ru/Images/18_3LK_photos.jpg

http://www.chukfamily.ru/Images/18_2AIS_smile.jpg

Лидия Чуковская в своей комнате, на стенах которой висели и обе приведенные фотографии


  


 

Из главы " Свобода мысли и ответственность действия"

20_2AS_gazety.gifГазетный гнев народа


Отвечая на организованный гнев рабочих и мастеров культуры, в сентябре 1973 года Лидия Чуковская нарисовала портрет крамольного академика: 

"Человек сердечного ума и думающего сердца, Андрей Дмитриевич Сахаров возненавидел бомбы и всякое насильничество. Обращаясь к Советскому правительству, к народам и правительствам на всем земном шаре, он первым стал раздумывать вслух о том, что названо ныне "разрядкой международной напряженности"н написал несколько больших статей, известных всему миру, кроме тебя, товарищ советский народ, статей, в которых пригласил народы земного шара, вместо того чтобы накапливать бомбы, — накапливать мысли: как спасти человечество от угрозы войны? голода? болезней? вымирания? как спасти природу, человечество, цивилизацию от гибели?

Он совершил нечто более значительное: задумался и о судьбе конкретного человека, каждого человека, отдельного человека, и прежде всего о судьбе человека нашей родины. Это — его особенная заслуга, потому что раздумывать о судьбах всего мира, как бы ни были важны твои мысли, легче, чем выручить из беды хотя бы одного человека. Ведь кроме бомб, болезней и голода всюду на нашей планете, а на нашей родине в частности, существуют в изобилии тюрьмы, лагеря, и — это уж наш, родной, советский вклад в дело палачества! — сумасшедшие дома, куда насильно запирают здоровых."

Глава КГБ, докладывая в ЦК о статье Чуковской, обратил внимание не на ее портретное искусство: 

"ЧУКОВСКАЯ утверждает, что между народом и наиболее передовыми, по ее мнению, представителями интеллигенции - САХАРОВЫМ и СОЛЖЕНИЦИНЫМ, воздвигнута стена, которая "…ничуть не ниже и не безвредней берлинской. У берлинской стены, отделяющей одну часть города — и народа — от другой, при попытке через нее перебраться охрана открывает стрельбу. Каждый выстрел гремит на весь мир и отзывается в душе каждого немца и не немца. Борьба за душу "простого человека", за право, минуя цензурную стену, общаться с ним, ведется в нашей стране беззвучно.""

Чашу терпения ЦКГБ Лидия Чуковская начала наполнять с 1966 года, когда выступила в защиту преследуемых писателей. Статьей "Гнев народа" она эту чашу переполнила, и 9 января 1974 года ее исключили из Союза советских писателей. 

В тот же день Сахаров открытым письмом откликнулся на это событие и на "сильный и чистый голос Лидии Чуковской": 

"Ее  - это продолжение лучших русских гуманистических традиций от Герцена до Короленко. Это - никогда не обвинение, всегда защита. "Не казнь, но мысль, но слово". Как ее учителя, она умеет и смеет разъяснять то, о чем предпочитают молчать многие, защищенные званиями и почестями. <> Я горжусь дружбой Лидии Корнеевны Чуковской. Я преклоняюсь перед ее бесстрашной искренностью и добрым мужеством!"

Такое отношение не мешало ему видеть их различия. 

Прочитав в 1978 году рукопись книги Чуковской о событиях 1973-74 годов ("Процесс исключения"), он записал в дневнике, что видит у нее элемент мифологизации: 

"Я не добровольный жрец идеи, а просто человек с необычной судьбой. Я против всяческих самосожжений (и себя, и других, в том числе близких людей)."


http://www.chukfamily.ru/Images/21_3Diary_nezhrets78.gif

Из дневника Андрея Сахарова, 27/IV 1978


Через день, побывав у нее в гостях, он записал:

"Разговор с Л[идией] К[орнеевной] о ее книге был спокойным. Я сказал, что думаю."

Говорили они в тот вечер, конечно, не только о книге, и гости пришли не с пустыми руками, учитывая что то был день страстной субботы:

"Мы подарили Л.К. два яйца, окрашенные по ген[иальной] идее Люси. (До кипячения в лук[овой] шелухе на яйца наклеиваются полоски и кусочки лейкопластыря; Люся делала свое яйцо первой – для Л.К., я поздней – для Люши; т.к. мое было красивей, то мы с Люсей обменялись авторством – договорились так сказать Л.К.)"


В "Воспоминаниях", которые Сахаров писал в Горьковской ссылке, он вернулся к статье Чуковской "Гнев народа":

"мой образ в этой статье предстает несколько идеализированным и более целеустремленным, единонаправленным, чем это имеет место на самом деле, и в то же время чуть-чуть более наивным и более чистым".

Лишь претензия к излишней чистоте сама себя опровергает, – так может сказать только очень чистый человек.

Другие элементы идеализации связаны прежде всего с тем, что Чуковская, рисуя портрет Сахарова, не знала реальных – непростых и во многом секретных – обстоятельств, которые привели к его крутому жизненному повороту в 1968 году.

Однако сам Сахаров за этой идеализацией видел то, что он назвал – весьма неопределенно – "идеологическими аберрациями". Сохранились его заметки, из которых можно понять, что он имел в виду, и ясно видно, что его неопределенность в "Воспоминаниях", связана с тем, что он "крайне бы не хотел" обидеть:

"Для Лидии Корнеевны, как мне представляется, важными являются нравственные и культурные проблемы, а не политические. Эта ее позиция – активная и бесстрашная – близка и понятна мне, вызывает глубокое уважение. <> Но иногда, как мне кажется, в оценках Лидии Корнеевны появляются огорчающие черты некой элитарности что ли, не знаю как назвать, – некая потеря общечеловеческого подхода, широты и терпимости."

Он высказал предположение: "это – оборотная сторона культа культуры", но зачеркнул его и завершил совсем не обидно:

"Мне не хочется углубляться в эту тему, быть может, я вообще тут не прав…".

Даже если Сахаров тут не прав, ясно одно – его чувство собственной неэлитарности.

<><><>


 


http://www.chukfamily.ru/Images/AD_RG_LK_76_fragm.jpg


"Вечера на сахаровской кухне..."  Андрей Сахаров, Руфь Боннэр, Лидия Чуковская, 1976 год


  
 

<><><>

В своей практической философии Сахаров исходил из того, что "жизнь по своим причинным связям так сложна, что прагматические критерии часто бесполезны и остаются - моральные". Здесь "моральные критерии" не предписаны кем-то извне, это просто его внутренний голос - моральная интуиция.

В тяжелый момент, когда его действия – голодовку 1981 года – не приняли близкие ему правозащитники, он писал Л.К.Чуковской (когда голодовка уже увенчалась победой): 

"Конечно, я был огорчен. Видимо, мне не удалось ясно выразить и передать даже близким людям наши мотивы и то внутреннее ощущение безусловной правильности, единственности выбранного пути, которое не покидало нас (Люсю и меня) ни в первые 13 дней, ни в самые трудные 4-8 декабря, когда мы были разлучены и ничего не знали каждый о другом, и нас пытались поодиночке запугать, запутать и сломить, [не удалось ясно выразить] то ощущение, которое сейчас дает нам счастье и гордость. Поверьте мне, из того, что удалось в жизни, мало что принесло такую безусловную, несомненную радость. И еще - если я чувствую себя свободным, то в частности потому, что стараюсь в своих действиях исходить из своей конкретной нравственной оценки и не считаю себя связанным ничем кроме этого. Все это - внутреннее, и я, конечно, понимаю, что стоя на противоположной, не понятной мне до конца позиции, Вы вряд ли сразу от нее отойдете. Но я надеюсь, что со временем у нас восстановится взаимопонимание."

 

http://www.chukfamily.ru/Images/AD-LK_83_postcard.jpg

Открытка из Горьковской ссылки на фоне черновика.













<><><>

        

*** Всю книгу Г.Е. Горелика об А.Д. Сахарове Вы сможете прочитать здесь: Андрей Сахаров: наука и свобода

*** Подробнее об авторе книги Вы можете узнать здесь: Сайт Г.Е. Горелика



Яндекс цитирования