ИС: «Континент» №23
ДТ: 1980 год

ВЫ - СВОБОДНЫ!



Лидия Чуковская. Процесс исключения. (Очерк литературных нравов).Париж, ИМКА-Пресс, 1979.



Молодой человек с очевидной, но не бросающейся в глаза (подумал издатель) еврейской наружностью, помесь «мечтателя» и «человека из подполья» (подумал бы издатель, будь он знатоком этого входящего в моду русского писателя), пришел справиться о своей рукописи. «Франц К., Франц К.», — бормотал издатель, разгребая груду рукописей и извлекая из-под нее тощую папку в дешевом переплете. «М-да, — протянул он, откидывая обложку и застревая на титульном листе, — и что вам в голову пришло такое заглавие? Разве ж это, — он захватил большим пальцем всю толщину листов и пролистнул их, словно собираясь показать пляшущего человечка, — разве ж это — ПРОЦЕСС?»

(Эпизод вымышленный. Всякое совпадение с истинными лицами и событиями является случайным.)

Продавив дешевую серую бумагу, слово ПРОЦЕСС пропечаталось на тяжелой каретке по случаю купленного, но еще вполне нового «Ундервуда» и на девственно чистых, кровью умытых полях XX века.

Подробно описывая процесс Д.Ф.Карамазова, вышеупомянутый русский писатель и вообразить себе не мог процесс Йозефа К., или Николая Ивановича Рубашова, или Зощенко и Ахматовой. Выбираю этот последний пример процесса не только без «суда», но даже без расстрела (вещь более редкая в те времена, чем расстрел без «процесса»), чтобы ближе подойти к теме — к процессу удушения свободного слова.

Книга Л.Чуковской захватывает последние полтора-два десятилетия этого процесса: ликвидировав физически половину русской литературы, доведя до ничтожества 99% второй половины, вытащив из навоза и возведя в литераторские ферзи дивизии агрессивных пешек, душители притомились, одрябли. К тому же, они любят позировать заграничным фотокорреспондентам и телеоператорам и на минуту отпускают горло своей жертвы, чтобы пожать руку или приветственно помахать. А жертва глотнет воздуху и — трепыхается. И потом уже не перестает трепыхаться, даже вновь почувствовав руки на горле.

Суд легионов пешек над несколькими людьми — вот что такое «процесс исключения» недодушенных, исключения из мафии, называемой Союзом писателей. Записи, которые сделала Чуковская в то время, как разные правления и секции исключали ее, — документ, который свидетельствует о дебильности исключающих, кажется, едва ли не больше, чем об их бандитизме. Судите сами. Вот как изъясняются советские писатели (самые многотиражные в мире):

“Эта дама для нас чужой человек. Она все получает от государства, а сама ничего не делает... Она пишет для того, чтобы привлечь внимание к себе. Но это никому неинтересно ни у нас, ни за границей... Она в своем письме называет имена лиц, которые здоровы, а их будто бы посадили в сумасшедший дом. Это неправда. Они действительно больные. У нас здоровых не посадят... Вот недавно в Новосибирске наш советский подросток стрелял в нашего советского часового. Это ужасно, товарищи. В Новосибирске совершилось ужасное преступление. И вот, товарищи, когда по радио слышишь статьи, подобные статье Чуковской, начинаешь понимать, откуда берутся ужасные преступления... В вашей статье — барское пренебрежение к народу, к рабочим, таксистам, хлеборобам... Я уважаю прежние статьи Чуковской. Однако логика фракционной борьбы привела вас к защите всех антисоветчиков... Это (статья Чуковской «Гнев народа». — Н.Г.) оскорбление интеллигенции — в лице, например, Кожевникова... Благодаря усилиям правительства Советского Союза мир пришел к разрядке международной напряженности. В связи с этим обостряется классовая борьба, а с нею растет антисоветчина... Чем объяснить, как может человек дойти до такой антисоветчины, до такой злобы? Мне хочется спросить у вас: почему вы такая злая? Откуда в вас столько злости?..”

Этот коллаж можно клеить бесконечно: многоточия в вышеприведенном тексте означают переходы от одного оратора к другому — иначе смена восьми ораторов прошла бы незамеченной.

(В 68-м году в институте, где я работала, на собрании, одобрявшем ввод войск в Чехословакию и осуждавшем нашу демонстрацию на Красной площади, взял слово возмущенный механик: «Они осквернили своими грязными ногами эту священную брусчатку!» Согласитесь, что по сравнению с союзписательскими мастерами слова — это просто Цицерон!)

Заседание правления Союза писателей, исключившее Лидию Чуковскую, заканчивается словами, в которые Сергей Наровчатов не вкладывал обретенного ими смысла: «Вы — свободны!»

“Свободна! — восклицает Лидия Чуковская. — В самом деле, я стала много свободнее за эти два часа”.

Впрочем, и до этого последнего освобождения, освобождения от формального членства в «союзе единомышленников», Чуковская шаг за шагом обретала все более полную свободу. Этапы этого освобождения нам памятны: статьи, открытые письма, наконец — книги. Впрочем, книги — не «наконец». Многократно упоминавшийся, но продолжающий поражать факт: в 1939-1940, когда, казалось, конца не будет тысячелетнему царству террора, Лидия Чуковская пишет повесть «Софья Петровна» («Опустелый дом») — единственное, наряду с «Реквиемом» Ахматовой, известное нам синхронное художественное свидетельство об эпохе полного удушения.

В новой книге нас более поразит другое свидетельство Чуковской — о границах свободы, которые она себе позволяла навязывать:

“Наклеишь марку (то есть вставишь казенные фразы) — письмо дойдет, а не наклеишь — твое письмо не доставят по адресу. А в моей книге — в моем письме к читателю содержится такой, казалось мне, ценный исторический материал: рассказано о культурной работе декабристов в Сибири. Ну, соглашусь помянуть лишний раз сталинскую конституцию. И за то...”

Путь медленного, мучительного, постепенного освобождения — сначала от «наклеенной марки», потом от благодетельного умолчания («Лучше я ничего не скажу о погибшем, чем, рассказывая его биографию, умолчу о гибели»), словом — от «арифметического расчета» в пользу расчета морального, когда возможность что-то сказать перестает перевешивать невозможность сказать всю правду, — вот, может быть, чтение наиболее поучительное для советского человека и советского литератора (говорю не о подонках, не о мафии «единомышленников»), разрываемого между натуральной потребностью жить не по лжи и еще более натуральной потребностью просто жить. Быть может, арифметический расчет покажет, что Лидия Чуковская заплатила за это слишком дорогой ценой: как многие другие писатели, о чьих судьбах также говорится в ее книге, она подверглась шельмованию и полному «запрету на профессию», ее «письмо к читателю» может теперь рассчитывать лишь на малотиражные и многоопасные (для читателя, не только для автора) каналы сам- и тамиздата. Вдобавок — то, чего не пришлось пережить другим выброшенным из Союза писателей: в течение многих лет ей отказывают в праве... быть дочерью своего отца.

В июне прошлого года, по совпадению — через несколько дней после выхода книги «Процесс исключения», один очень милый — но, может быть, слишком милый — писатель-эмигрант с восторгом показал мне только что (наконец-то!) вышедшую в Москве «Чукоккалу».

— Видишь, — сказал он мне с чарующе оптимистической улыбкой, — что-то там все-таки происходит, что-то идет к лучшему!

Я взорвалась. Я адресовала его к дивным изданиям «Академии» 30-х годов. Я напомнила ему о том, что мы читали про судьбу «Чукоккалы» еще в «Иванькиаде» Войновича, о том, сколько лет потребовалось, чтобы она вышла — и мы еще не знаем, в том ли виде, в каком изначально готовилась к печати. «Да прочитайте, в конце концов, новую книгу Лидии Корнеевны!» — заключила я, устав аргументировать против благодушия. Не знаю, принесла ли моя вспышка результат, но вдруг на месте начитанного писателя я вообразила себе молодого советского читателя 70-х годов, интересующегося и литературно-критической, и мемуарной литературой, и как он удивленно спрашивает: «Лидия Корнеевна? А кто это такая?» — и, порывшись в той же «Чукоккале», в сборнике «Воспоминания о Корнее Чуковском», в периодике, начинает убеждать меня, что я, видимо, что-то напутала, такой в семействе Чуковских нет.

“Вот еще чем можно заняться: задним числом устранить меня из семьи. Если мемуарист пишет: «дверь открыла Лидия Корнеевна», или: «за столом сидела Лидия Корнеевна» — зачеркнуть. Я не открывала и не сидела. Меня не было. Теперь осталась только одна еще мера: назначить в дочери Корнею Ивановичу кого-нибудь другого”.

Эка трудность! Русской литературой назначили нечто совсем-совсем другое, русскими писателями — таких, что и проспавшись по-русски лыка не вяжут, велико ли дело с какой-то одной Корнеевной справиться! Вот Богатырева — убили, а потом сказали, во-первых, что его убили диссиденты, во-вторых, что его вообще никто не убивал. Сведением концов с концами мафия не озабочена.

И все-таки прошли времена удушения втихую, и заслуга тут не только одряхлевших душителей, но и тех душимых, что посмели трепыхаться, посмели рвануться посильней и вырваться из бандитской хватки. Среди первых — заслуга Лидии Чуковской. Книгу свою она заканчивает «радостным известием» об исключении Союза писателей из литературы — об уходе из его рядов Георгия Владимова. Владимов первым осуществил то, о чем поговаривали — позднее-таки исключенные — писатели еще в начале 70х: не лучше ли, не дожидаясь исключения, хлопнуть дверью? Я знаю Георгия Владимова только по книгам и не могу судить, какая конкретно цепочка размышлений заставила его хлопнуть этой дверью. Но думаю, что далеко не последнюю роль тут сыграл жизненный и творческий пример Лидии Чуковской — пожилой, полуслепой женщины, ведущей единоборство с неправедной властью и ее гнилыми подручными.

На засыпанной снегом могиле отца, в кустах можжевельника, Л.К.Чуковская находит размокшее письмо:

“Спасибо Вам, Лидия Корнеевна, за то, что Вы, человек и писатель, одна из немногих настоящих писателей, оставшихся в России”.

Отсюда, из нашего безопасного далека, кусая губы, и мы шепчем: «Спасибо».


Наталья Горбаневская









ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ