ИС: Публикуется впервые
ДТ: 2006

«РЯД ДАЛЕКИХ ОТРАЖЕНИЙ ВЕЧНО СВЕТЛЫХ ДНЕЙ» (Вл. Соловьев):
О НЕКОТОРЫХ ЧЕРТАХ ПОЭТИКИ МЕМУАРНОЙ ПРОЗЫ Л. К. ЧУКОВСКОЙ

Книга, о которой пойдет речь, называется «Памяти детства»… Что ж, давайте тогда и вспомним - «из детства»:

… Да здравствует Ваня Васильчиков! -

- это, конечно, «Крокодил» (1916).

А это:

… Он опять побежит по дорожке… -

- «Айболит» (1929), конечно.

А вот это:

Тогда, в нашем детстве, в Куоккале,
Он казался нам самым высоким…

1971 год. Но это и не К.И. Чуковский.

Это так: амфибрахием с анапестом - начинается «Память детства» Лидии Корнеевны Чуковской.

Нет, это не «начало большого стихотворения», это и не стихи вовсе. Это, как следует из подзаголовка, «Воспоминания о Корнее Чуковском». Хотя: не намеренно ли здесь ритмизована фраза: вместо ожидаемого «во времена нашего детства» - «в нашем детстве»?

И еще: вначале, довольно долго, - страницы полторы - «заглавный герой», не назван по имени.

«Он» - то ли поэтически условное (ср. пушкинское начало «Медного Всадника»: «Стоял он…»), то ли отчужденное, обобщенно-мужское: «он».

Как объяснить обилие в мемуарной прозе такого количества поэтических приемов? Кажется, здесь дело, действительно, в «памяти», но не только и столько биографической, сколько в художественно-эстетической генетике.

Где-то почти в то же время, в которое Л.К. Чуковская пишет свою «Память детства», Хэрольд Блум (1973), рассматривая феномен такой памяти, определит ее как «страх влияния» («The Anxiety of Influence») 1.

В отношении Л.К. Чуковской и данной книги это одновременно и верно, и не совсем. Ведь в качестве «фигуры предшественника»-литературного, в своем роде, отца, в ее случае и выступает реально-биографический отец.

Наследственность?

Наследование?

Дело даже не в случайном метрическом совпадении со стихами отца. Дело в особой поэтике прозы об отце.

В чем же тут дело? Почему мемуарно-прозаический текст у Л.К. Чуковской вдруг становится поэтическим по звучанию и по технике исполнения?

Нет, на этот вопрос: почему - вряд ли мы ответим.

Попытаться понять: как? - это еще более или менее посильная задача.

20 февраля 1909 в «Дневнике» К. Чуковского появляется первая запись о дочери:

«Лидочка сегодня надела коричневое Колино пальто и не хотела даже в комнате снять его. Странно, как у нее речь развивается совсем не тем путем, что у Кольки.

Колька создавал свои слова, запоминал только некоторые, расширяя постепенно свой лексикон. Лидочка все до одного [здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, курсив автора] слова может выговаривать приблизительно, у нее огромный лексикон, - но это не слова, а как бы тени слов. Это потому что она не творит, а повторяет вслед за другими»2.

Есть соблазн перенести эти слова о подражательности на прозу Л.К. Чуковской. Здесь будут свои «за» и «против». С одной стороны, вполне возможно, что «повторение» как основа мировосприятия и миропознания ребенка сохранилось и в зрелом возрасте, находя выражение уже в писательской манере, - тем более что речь идет о женщине. А, кроме того, кому, как не ей, было что повторять-воспроизводить. А из-за недостижимого величия образцов: «Репин, Маяковский, Горький, Тынянов, Анна Ахматова, Бунин, Куприн, Татьяна Щепкина-Куперник, Н.Ф. Анненский, Короленко, Иннокентий Анненский…»3, - подражательность им (ученическое следование за ними) была предопределена. И, если уж речь неминуемо заходит о психотипе личности и наследственности, сам К.И. Чуковский рефлектировал по поводу своей «вторичности»: «… самого себя считал лишенным главного, обожаемого им в людях свойства: художественного дара, таланта. <…>

- “Какой же я писатель?”» (82).

Поэтому, когда К. Чуковский пишет о «Лидочке»: «… она не творит, а повторяет вслед за другими», - может быть, это и о себе тоже. «Повторить»=зафиксировать слово он сам почти потребовал однажды: «Помню, через десятилетия <…> я однажды сказала ему, что часто встречаюсь теперь с Анной Ахматовой <…>. В ответ он спросил требовательно-тревожным голосом:

- Я надеюсь, ты понимаешь, что следует записывать каждое ее слово?

Я понимала. И этим пониманием обязана я ему, его отношению к поэзии и культуре, его чувству преемственности…»

Но, повторю, какая-то натянутость мешает мне продолжить такого рода сравнения и обобщения. Поясню: прозу об отце пишет 64-летняя женщина - слова ее 27-летнего отца относятся к ней и не к ней: 20 февраля 1909 года «Лидочке», с ее «тенями слов» чуть более года и десяти месяцев.

Но раз уж мы имеем столь раннее свидетельство о специфике дискурса Лидии Корнеевны, им тоже нельзя всё-таки пренебречь. И, кажется, чтобы понять дочь, нужно вначале понять отца.

Обратимся еще раз к записи в дневнике от 20 февраля 1909 года:

«… Вечер месячный, снегу много, ветер. У нас мама. <…>Я обложен хозхлацкими книгами, читаю, и странно: начинаю думать по-хохлацки, и еще страннее: мне на хохлацком яз. [sic!] (как целый день начитаюсь) сны снятся; и еще страннее: те хохлацкие стихи, которые я знал с детства и которые теперь совсем, совсем забыл, заслонил Блоками и Брюсовыми, теперь всплывают в памяти, вспоминаются, и еду на лыжах и вдруг вспомню Гулака, или Квiтку, или Кулиша. И еще страннее: в характере моем выступило - в виде настроения, оттенка - какое-то хохлацкое наивничанье, простодушничание и т. д. Вот: не только душа создает язык, но и язык (отчасти) создает душу. Лидочка сегодня…»

- далее следует свидетельство об освоении дочерью речи, которое уже приводилось.

Составим план этой записи:

1. погода (= природа = первозданная стихия, поданная в тютчевском натурфилософском ключе). 2. мама (= исток, первопричина существования) 3. о забытой было языковой стихии детства (важно, что она являет себя во сне, то есть в состоянии «бессознательного» - стоит ли добавлять о популярности фрейдизма в то время?). 4. фиксация тех факторов, которые, в качестве культурного багажа отодвинули, заслонили то бессознательное, что оказывается, еще есть и проявляет себя: «Блоки» и «Брюсовы». 5. вывод: «душа создает язык». 6. пример работы души - «Лидочка», «путь развития» ее речи.

В этой дневниковой записи К. Чуковский как бы остается наедине с собственной речью. По его логике, - с душой. Слушает себя «со стороны», доводом же в достоверности построенной им модели формирования дискурса становится «Лидочка» с ее «тенями» слов.

Вместе с тем сама структура рассуждения К. Чуковского - путь его мысли о речи и душе - выдает в нем «друга своих друзей». Он - «тоже современник» «Блоков» и «Брюсовых». И описанное им обретение во сне первозданно-«хохлацкой» языковой стихии его души, спровоцировано «мамой» и «памятью», а, может быть, еще и погодой, но оно неотделимо от брюсовско-блоковского символизма. Не случайно «странно» повторяется четыре раза. А слово «тени», выделенное курсивом - из лексикона платоновского идеализма, причем именно в указанном - соловьевском (через Блока) изводе. «Блоки» и «Брюсовы» сошлись в дневниковой записи К. Чуковского, и, по-видимому, вслед за ними, он «повторяет» там «тени». Это высокочтимое символистами слово, можно сказать, точка их отсчета:

Милый друг, иль ты не видишь,
Что всё видимое нами -
Только отблеск, только тени
От незримого очами?

Рефлексия процессов, проходящих в собственном сознании («не только душа создает язык, но и язык душу») происходит у автора дневника в платоновских терминах, усвоенных им через «Блоков» и «Брюсовых». А практика отцовства - «случай “Лидочки”» - прямо отсылает к образу платоновской пещеры с тенями (то есть «приблизительными» отблесками материального мира).

Ср.:

И тихо книгу перелистывай,
Впиваясь в зеркало теней...

(А. А. Блок. «Валерию Брюсову. (При получении «Зеркала теней»), 29 марта 1912). Это тоже ведь о словах (о книге, о стихах).

Если принять во внимание такой «путь» развития речи будущего автора воспоминаний о человеке, который его когда-то подметил, то избыточность поэтических приемов книги «Память детства» становится обусловлена именно этим ранним началом «речи Лидочки». Интересно, что К. Чуковский через пять лет еще раз прибегнет к риторическому тождеству речи-души, и вновь в связи с дочерью. Из записи от 2 апреля 1914:

«… сама додумалась и говорила голосом задумчивым, - впервые. Я слушал, как ошеломленный. Я первый раз понял, какая рядом со мной чистая душа, поэтичная. Откуда? Если бы написать об этом в книге, вышло бы приторно, нелепо…»4.

К. Чуковский и не взялся об «этом» (о душе? о поэзии? о слове?) написать.

Лидия Корнеевна Чуковская - взялась. И у нее вышло неприторно и ненелепо.

Да, она и не скрывает, что и шестьдесят лет назад, как и всегда, находилась и находится в «тени» отца. Но «теневое» познание мира предполагает, что делающий попытку его описать учитывает постоянную изменчивость, динамику - наследство «теней», мелькающих на стенах пещеры Платона. «Блоки» же и «Брюсовы» обыгрывали родственную природу таких разнородных, на первый взгляд, объектов, как «тень» и «зеркало»: «Впиваясь в зеркало теней…».

Попробуем учесть эту «поэтику теней» при чтении «Памяти детства» Л.К. Чуковской.

Ее проза, помимо ритмизованности, имеет и другие черты, позволяющие рисовать объект в движении. И если обычно в экспозиции мемуаров о человеке автор дает читателю его портрет, то у Л.К. Чуковской, скорее, не портрет, а кинематографическая хроника. Тот динамизм, который хорошо передается в латинской этимологии (moveo) американского эквивалента слова «кино» - “movie” (движение).

Перечитаем еще раз начало «Памяти детства»:

«Тогда, в нашем детстве, в Куоккале, он казался нам самым высоким человеком на свете. Идет к себе в комнату - в дверях непременно голову наклонит: не ушибиться бы о притолоку! Посадит к себе на плечо - с высоты сразу откроется глазам среди редких сосновых стволов дальняя даль залива. В оттепель подпрыгнет и лыжною палкой легко собьет сосульки с балкона второго этажа, а с теми, что свисают с крыши дровяного сарая и без палки управится: протянет руку и обломает рукой» (5) [подчеркнуто мной - k.]. Семь глаголов при том самом, одном-единственном «он».

«Тени»-отражения, идея зеркальности особым образом организуют темпоральный пласт мемуаров Л.К. Чуковской об отце. И такой повествовательный ход оказывается самым верным в данном случае: человека уже нет, но он есть - в книге о нем. Избыток движения уравновешивает там то, что произвело время «здесь, в натуре»5.

Инстинктивно найденное на ритмическом уровне фразы закреплено автором впоследствии эксплицитно:

«Греб, плавал, нырял, ходил на лыжах… Бурно двигался на воздухе, в игре, в работе, среди волн, песков, детей, сосен» (12).

Избыточны не только глаголы. Продолжим цитату из начала «Памяти детства» с того места, где оборвали ее:

«Он длиннорукий, длинноногий, узкий, длинный» - четыре прилагательных в строке шестистопного ямба (ср.: «Я памятник себе воздвиг….»).

А дальше:

«Кто выше его? Нет такого!» - здесь, не удержусь заметить, очень похоже на риторику монолога брюсовского «Ассаргадона»: «Кто равен мне..? - Никто! Никто».

Каждый следующий перечислительный ряд у Л.К. Чуковской образуется в недрах еще разворачивающегося первого. Так, после «длиннорукий, длинноногий, узкий, длинный» следуют подряд девять прямых дополнений, конкретизирующих, что «им», таким «длинным», можно «измерять»:

«… заборы, ели, сосны, волны, людей, сараи, деревья, высь и глубь» (5).

В этом ритме и в этой поэтике выдержана вся первая глава.

В поэтике, восходящей к гоголевской избыточности. С разницей, что там - избыточность вещного мира. Здесь - человека. Вернее, его тени в сознании. Из современников Л.К. Чуковской сходным стилистическим образом организует свое мемуарное повествование разве что, пожалуй, Андрей Белый.

Ср.:

«В детстве:

“Откинется: весь подобрев, просияет, и тихо сидит; в большой нежности, - так: ни с того ни с сего: большеголовый, очкастый, с упавшею прядью на лоб, припадая на правый на бок как-то косо опущенным плечиком; и... засунувши кисти совсем успокоенных рук под манжетом к себе; накричался; и - тихо сидит, в большой нежности, - так, ни с того ни с сего; улыбается ясно, тишайше: себе и всему, что ни есть”»6.

Впрочем, есть еще образцы.

«Он был гостеприимен, как магнат. <…> Снял дачу в украинском захолустье…» - это начало книги К.И. Чуковского «О Чехове» (1967).

«… он казался нам самым высоким человеком на свете. Идет к себе в комнату …» - эта начальная фраза книги дочери об отце, кажется, эвфоритмична отцовской.

В «тени слов». Его.

Но мы-то, понимаем, какие это «тени».

Примечания:

1 Блум X. Страх влияния. Карта перечитывания. Екатеринбург, 1998. С. 126. См. также С. 177-183. В понимании американского ученого, одним из главных условий творческой самоидентификации писателя является бессознательный акт «вытеснения» им фигуры предшественника в своем произведении. «Вытеснение» осуществляется в процессе «творческого чтения» предшественника и проходит шесть стадий: 1) выбор фигуры предшественника; 2) соотнесение собственного художественного мира с его миром; 3) выбор источника, с которым предстоит соперничество; 4) перечитывание (или в другом переводе - «ложное прочтение» - “misreading”); 5) ревизия текстов-предшественников и, наконец, 6) обретение «ноши индивидуального стиля».

2 Чуковский К.И. Дневник (1901-1929). М., 1991. С. 36-37.

3 Чуковская Л.[К.] Памяти детства: Воспоминания о Корнее Чуковском. М., 1989. С. 82. Далее ссылки на это произведение даются в тексте статьи с указанием номера страницы в скобках после цитаты.

4 Чуковский К. И. Дневники. Указ. изд. С. 64.

5 Там же.

6 Белый А. На рубеже двух столетий: Воспоминания. В 3-х кн. Кн.1. М., 1989. С. 49.

Елена Куранда

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ