ИС: Published by University of Melbourne
ДТ: 1987

Lydia Korneevna Chukovskaya. Her Life and Work by Bella Hirshorn.

Глава 6 О НОВОМ ЖАНРЕ ("The new genre")

”Открытое слово” Составители Н.и С.Шулейко, Хроника, Нью-Йорк, 1976

В этой главе мы рассматриваем статьи разных лет, написанные Чуковской в защиту открытого слова, помещенные в сборнике «Открытое слово».

Издатели поместили в сборнике четырнадцать письменных и устных выступлений Л.К.Чуковской 1965-1974 годов. Еще одно 15-ое выступление, сделанное Л.К.Чуковской в 1976 году по поводу суда над Мустафой Джемилевым – «Лицо бесчеловечья», опубликовано в 10 номере журнала «Континент», 1976 г.

Все 15 выступлений Л.К.Чуковской, о которых пойдет речь ниже, принадлежат одному жанру - публистическому и объединяют устные выступления, письма, адресованные лицам, имеющим некоторое касательство к литературе: редакторам, писателям, литературоведам, председателю Верховного суда РСФСР, поздравительные телеграммы, статьи, предназначенные для опубликования в прессе, и размышления, аппелирующие к общественной совести, но тем не менее не направленные ни в одну из редакций. Можно представить следующий список адресатов Л.К.Чуковской.

1. Устные выступления:

Речь над гробом Ф.А.Вигдоровой.

Вопросы, переданные председателю Верховного суда РСФСР Л.Н.Смирнову на собрании писателей "Последнее слово" на закрытом заседании Московского Союза писателей 9 января 1974 г.

2. Письма, адресованные официальным лицам и не предназначенные для публикации:

Письмо Р.И.Филипповой, редактору издательства "Детская литература" от 5 мая 1966 г.

Письмо в Президиум Союза писателей СССР в связи с исключением А.И.Солженицына из Союза писателей.

Обращение в судебную коллегию по уголовным делам Верховного суда УССР в связи с делом Р.Палатник от 30 июля 1971 г.

3. Письма, адресованные официальным лицам, копии которых направлены в газеты для опубликования:

Письмо в редакцию «Известия» по поводу статьи Д.Еремина «Перевертыши» от 23 января 1966 г.

Письмо М.Шолохову, автору «Тихого Дона», от 25 мая 1966 г.

4. Статья, посланная в редакции советских газет и журналов:

«Не казнь, но мысль, но слово к 15-летию со дня смерти Сталина», февраль 1968 г.

5. Написанные статьи:

«Ответственность писателя и безответственность Литературной Газеты», июнь-июль 1968 г.

«Гнев народа», 1 сентября 1968 г.

«Прорыв немоты», 1 февраля 1974 г.

«Арестован Солженицын», 12 февраля 1974 г.

«Лицо бесчеловечья», 4 апреля 1976 г.

Все выступления Л. Чуковской дошли до адресата: речь произнесенную на похоронах Ф.А. Вигдоровой, услышали все присутствовавшие; Л.Н.Смирнов держал в руках вопросы Чуковской, последнее слово на закрытом заседании Секретариата Московского отделения Союза писателей услышали все допущенные официальные лица из издательства "Детская литература", Президиума Союза писателей СССР, судебной коллегии получили письма Л.Чуковской, в редакции газет поступали письма и статьи Лидии Корнеевны, поздравительная телеграмма была Солженицыну доставлена.

Выступления, обращенные ко всем честным людям, разошлись в Самиздате, как то и было задумано автором. И хотя их было всего 5, к ним несомненно, надо отнести и вопросы к председателю Верховного суда РСФСР Л.Н.Смирнову, который без извинений перед автором и даже без упоминаний того, что ему заданы такие вопросы, их отбросил.

Редакции газет и журналов обладают правом не публиковать полученных писем и статей, не вступая по этому поводу в переписку с автором, точно так же, как и частные лица (Солженицын, Еремин, Шолохов) совсем не должны оповещать в печать о получении поздравительных или ругательных писем.

С другой стороны, официальные инстанции (судебная коллегия, президиум Союза писателей) должны уведомить автора о получении писем, обращений и т.д., а также отвечать впоследствии о результатах рассмотрения дела. Как известно, ни на одно официальное обращение Чуковская ответов не получила.

Это свидетельствует лишь о том, что вопросы, которые ее волнуют, считаются не дискуссионными, обсуждению не подлежат, а разница во взглядах приравнивается к враждебным действиям.

Именно потому, что слово Чуковской оставалось безответным даже там, где этого требует советская законность, оно стало самораспространяться: сначала тексты ее выступлений передавались из рук в руки читателям, затем большинство этих текстов было опубликовано в Самиздате машинописным журналом «Феникс», а потом уже появились на Западе отдельной книгой, на которую мы ссылаемся в этой главе.

Выступления Лидии Чуковской также опубликованы на Западе в журналах «Континент», «Новый Журнал», "Survey" и в книгах: «В борьбе за мир» Сахарова, «Бодался теленок с дубом» Солженицына. Отрывки из выступления «Ответственность писателя и безответственность Литературной газеты» переведены на английский язык и напечатаны в книгах: «Solzhenitsyn, A Documentary Record», Leopold Labedz, «On Trial» Мах Науward, «Аlехаndr Solzhenitsyn», «Critical Essays and Documentary Materials; J. B. Dunlop, R. Haugh and A. Klimoff».

Слово «Самиздат» является неологизмом, появившимся в начале 60-ых годов. По своему образованию это каламбурное переосмысление слова «Госиздат». Одни считают, что его впервые написал на тетрадке своих стихов московский поэт Лев Халиф, детские стихи которого печатали, а взрослые стихи и пародии ни одна редакция не принимала. Тогда Лев Халиф заполнил стихами – отказниками - школьную тетрадь, и оформил первый лист, как оформляются титульные листы изданных книг: сверху - автор, посредине - название, внизу - издатель. Издателем был он сам - поэтому появилось слово «Самиздат» (по словам Ж.Долгополовой - лектора Мельбурнского университета).

Другие уверяют, что изобретателем слова был другой поэт Николай Глазков (он же сыграл в начале фильма "Андрей Рублев" роль мужика, который стремиться полететь).

«В годы, когда печататься не было уже совсем никакой возможности, Глазков отстукивал свои стихи на машинке, скреплял стопочку кое-как и на титуле пониже названия писал: самсебя-издат или самиздат».1
- говорит о началах Самиздата, Лосев.

Можно предположить, что каламбур о самиздате пришел на ум не одному и не двум, а многим, кого не печатали. А вот на вопрос, кто создал такое явление, как самиздат, все исследователи отвечают непротиворечиво - советская власть.

Писатели начала 60-ых годов (за очень редкими исключениями) несли в редакцию свои произведения, шли на какие-то компромиссы с редакторами в надежде увидеть свои произведения напечатанными. И только, когда все легальные пути оказывались непроходимыми, сам автор или сотрудники редакции выпускали произведения в самиздат, откуда они уходили за границу, где печатались по- русски или в переводе на европейские языки.

Об этом подробно рассказывает А.И.Солженицын в книге «Бодался теленок с дубом»; Ю.Мальцев в «Вольной русской литературе»; и Григорий Свирский в своей работе «На лобном месте».

Правда, в 70-ые годы Самиздат несколько изменился. С наступлением "десталинизации", у писателей пропадает какая-либо надежда напечатать то, что не укладывается в рамки дозволенного, апробированного и легко проходимого в печати, и они изначально адресуют произведения читателям Самиздата. Последний и, может быть, самый яркий пример самсебяиздания - это машинописный сборник «Метрополь», изданный в 1979 г. 23 советскими писателями, тиражом 10 экземпляров.

Разумеется, 10 - это лишь первый шаг; через короткий срок число копий возрастает с неимоверной быстротой и становится не учитываемым, так же как и судьба произведения оказывается неподконтрольной автору.

F.I. M. Fedlbrugge так описывает работу самиздата.

«How does the samizdat network operate? Usually an author, an editor (to whom the manuscript may have been submitted for publication), or a friend comes into possession of typescript. He or she types up a few copies (usually from three to twelve, depending on the thickness of paper available, the skill of the typist and the length of the manuscript) and passes them on to friends who might be able to make more copies or to someone for whom it would be useful. The original person generally keeps a copy and sometimes returns the original, perhaps with an extra, to the person from whom he or she obtained it. Each person who receives a copy makes a few more, and by a geometric progression hundreds of copies come into existence. The author of the original manuscript generally has no control over the number of copies made and no real knowledge of the impact of his or her work because contact with the manuscript is lost after one of two links in the chain... The usual method of reproduction has been by typewriter. Typewriters in the Soviet Union are no longer so closely controlled and scarce as they once were, and literary and research workers often have access to them at work or at home. Most samizdat typing is done at home. Since it is laborious task, typists usually try to make as many copies as they can at one sitting. Therefore they try to use very thin paper. Since onionskin paper is relatively scarce in the Soviet Union, it looks somewhat suspicious to go into a store and buy several reams of it. Typists and authors usually get several friends to buy smaller amounts. Sometimes one copy of a manuscript is read in group fashion by a number of people gathered together. As the first person is finished, he or she passes individual pages on to the next; those who enter the room last are handed the first sheets of the manuscript».2

Слово «Самиздат» принято на Западе и очень часто употребляется в литературных произведениях и исследовательских работах, в Советской же печати оно не встречается.3

На судебных заседаниях редко можно услышать слово самиздат, вместо которого употребляется выражение -"антисоветские клеветнические материалы".

Л.К.Чуковская прошла обе стадии самиздата: сначала она обращалась в редакции, потом - непосредственно к читателям. Первое выступление, помещенное в сборнике «Открытое слово» датировано 7 августа 1965 г.4

В слове «Над гробом Ф.А.Вигдоровой», Л.К.Чуковская сказала все то, что пройдет золотой нитью во всех ее выступлениях 65-76 годов:

«что гражданственность еще молода, что пока в ее историю входят единицы, но должны гражданскую ответственность нести все писатели; что история литературы должна знать своих карателей; что с незаконным осуждением, с несправедливостью, с судебным разбирательством литературы и литераторов надо бороться».5

Чуковская сказала, что Вигдорова была прекрасным писателем, талант которой все время набирал силу. Сказала она об этом не очень много, хотя всю жизнь и дружила с Вигдоровой и писала о ее жизни и книгах. Основная мысль этого прощального слова над гробом заключалась в том, чтобы рассказать о последнем гражданском подвиге Ф.А.Вигдоровой.

Л.К.Чуковская сказала, что имя Вигдоровой войдет в «историю советской молодой гражданственности», потому что она полтора года занималась делами «незаконно осужденного молодого ленинградского поэта». Она не называет имени Иосифа Бродского - оно и так хорошо известно - но дело его называет «жгуче-несправедливым». Публично да еще так резко - никто о деле Бродского не говорил, хотя в сердцах и частных разговорах звучали слова не менее хлесткие, чем у Лидии Чуковской.

Чуковская не рассказывает в подробностях о роли Ф.А.Вигдоровой в судьбе Бродского. Она лишь говорит, что Вигдорова «полтора года стучалась во все двери», чтобы восстановить справедливость.

В декабре 1963 года Секретариат Союза писателей Ленинграда единодушно вынес решение предать Иосифа Бродского суду как тунеядца. Указ Верховного Совета СССР о борьбе с тунеядцами и выселением их из больших городов («об усилении борьбы с лицами уклоняющимися от общественно-полезной работы и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни») был принят - 4 мая 1961 г.

Секретариат Союза писателей Ленинграда применил его к тому, кто не такой как все, иной, значит - инакомыслящий.

Ленинградские защитники Бродского - проф. Адмони и Эткинд, писатель Д.Дар и поэтесса Наталия Грудинина - метались в поисках выхода, в попытках мобилизовать писателей, адвокатов, журналистов. В один из таких дней Г.Эткинд и Д.Я.Дар написали Ф.А.Вигдоровой, подробно излагая ей всю историю травли и взывая к ее активности.

«Впрочем в ее активности можно было не сомневаться - она очертя голову бросалась во все дела, где была несправедливость, и где можно было надеяться ее восстановить. У Ф.Вигдоровой были сильные союзники и многочисленные связи: долгие годы она сотрудничала в «Литературной газете», «Комсомольской правде» и «Правде», где публиковала очерки и статьи по проблемам нравственного воспитания. Она не заставила просить себя дважды. С того дня, как она узнала обстоятельства дела Бродского, это дело стало достоянием ее жизни; точнее - ее последних полутора лет.

Фрида Вигдорова действовала неутомимо: ее усилиями оказались вовлечены в ряды защитников три лауреата Ленинской премии - Д.Д.Шостакович, С.Я.Маршак и К.И.Чуковский, поэты, музыканты, ученые. В то время все это было внове: Самиздата еще не существовало, опыта коллективной борьбы тоже; все это появилось позднее, родившись во время дела Бродского».6

В качестве корреспондента «Комсомольской Правды» Ф.Вигдорова присутствовала на обоих заседаниях. Она сидела с блокнотом и, начав записывать, сразу навлекла на себя гнев судьи Савельевой. Но оба заседания все-таки записала полностью. На втором заседании между Вигдоровой и судьей Савельевой состоялся такой разговор:

«- Прекратите записывать.

Я: - Товарищ судья, я прошу разрешить мне записывать.

Судья: - Нет.

Я: - Я журналист, член Союза писателей, я пишу о воспитании молодежи, я прошу разрешить мне записывать.

Судья: - Я не знаю, что вы там записываете. Прекратите».7

Записи двух заседаний, продемонстрировавших все беззаконие судебного процесса, Ф.Вигдорова неизменно прилагала к своим заявлениям в защиту Бродского. Так запись стала сначала достоянием Самиздата, а потом попала на Запад, возбудив общественное мнение мира.

В своем надгробном слове Чуковская за все это благодарила Вигдорову.8

Второе, что сделала Лидия Корнеевна Чуковская в своем слове, - рассказала всем присутствующим, что Ф.А.Вигдорова просила К.А.Федина, секретаря Союза писатедей СССР «помочь спасти этого талантливого юношу Бродского», на что Федин никак не ответил. Кто такой Федин и сколько зла лежит на его совести - хорошо известно в писательских кругах. Но никто не отваживался говорить о плохом человеке (и секретаре Союза писателей СССР) правду в лицо и вслух. Чуковская была первой.

Родина должна знать своих предателей - таков ход рассуждений Солженицына в «Архипелаге ГУЛаг», о котором в 1965 г. еще никто не знал. Литература должна знать своих карателей - это ход мыслей Л.К.Чуковской.

Следующим по времени документом, включенным в сборник, является письмо в издательство «Детская литература» (Ленинградское отделение) от 5 мая 1966 г.9

Небольшому по объему письму предшествовало недолгое по времени общение с редакцией и длительная редакторская работа с авторами, начавшаяся еще в 30-ые годы.

В 30-ые годы в редакцию «Детская литература», возглавляемую Маршаком пришел И.И. Мильчик, пожилой человек с немалым жизненным опытом. Он пережил и детский каторжный труд - чуть не с 8 лет непосильно работал в механической мастерской в Астрахани, потом хлебнул взрослый каторжный труд в Сибири (он был сослан как левый эсэр); во время революции был членом Совета Рабочих и Солдатских депутатов Петрограда от Выборской стороны; затем заместитель директора одного из машиностроительных ленинградских заводов. И.И.Мильчик был отличным рассказчиком, чем и пленил редакцию. По заказу редакции он начал писать повесть «Степкино детство» о 90-х годах прошлого века. Редакторская работа Л.К.Чуковской заключалась в том, чтобы не дать ему в повести для детей сбиваться со своей живой речи в трафаретную, книжную.

Л.К.Чуковская очень хорошо вспоминает написанные главы повести.

«Крутящееся под детскими руками непосильное колесо, доводящее до боли в спине, до отчаяния, до изможения, до тщетных попыток к бегству; дружба с татарчатами; хозяин мастерской; городовые; веселое купание на речке Шайтанке вместе с мальчишками и лошадьми; полицейский участок; холерный бунт - все ложилось на бумагу не только увиденное автором, но и пережитое им, а потому сохраняющее яркость красок и свежесть чувств».10

Повесть осталась незаконченной, так как в 1937 году Мильчик был арестован как бывший эсэр и погиб в заключении.

В 1966 г. ленинградское отделение Детгиза решило издать И.И.Мильчика и обратилось к Л. К.Чуковской с просьбой написать предисловие к повести. Кроме того, к ней пришел сын Мильчика Михаил Исаевич Мильчик с просьбой не отказываться от предложения издательства: написать предисловие к сохранившейся рукописи. «Сын просил написать о погибшем отце. Я не вправе была отказаться. Я выполнила работу и послала ее в издательство к сроку. В своем предисловии писала я главным образом о детстве Мильчика, о колесе в механической мастерской, о встрече его с Маршаком, - но не умолчала и об аресте. Редакции моя работа понравилась и повесть с моим предисловием должна была вот-вот пойти в набор».11

Но события вдруг приняли другой оборот.

«В конце апреля 1966 года, около 12 часов ночи, на даче в Переделкине раздался международный, подпрыгивающий телефонный звонок. Меня просил к телефону директор ленинградского отделения издательства «Детская литература» Н.А.Морозов. Он сказал, что моя статья ему нравится, очень нравится, но он просил убрать один абзац.

- Какой же?

- Ну так... вы понимаете... мы ведь издательство для детей, а детям не стоит омрачать жизнь памятью о тяжелом прошлом.

Этот омрачающий детскую жизнь абзац в моей рукописи читался так:

«В феврале 1938 года И.И.Мильчика арестовали. Да и редакционный коллектив, созданный С.Я.Маршаком, был к тому времени уже разгромлен: кого арестовали, кого уволили».

Я ответила директору, что повесть Мильчика печатается ведь не для грудных младенцев, а для подростков, которым как раз очень полезно вовремя узнать историю своих отцов и дедов.

- Мы не имеем, возможности - ответил директор. Тогда я попросила прислать мне мое предисловие обратно».12

Полный текст письма из редакции, написанное Раисой Ивановной Филипповой, приведен в сборнике «Открытое слово»

«28 апреля 1966 г.

Уважаемая Лидия Корнеевна!

Мне известно содержание телефонного разговора между Вами и директором Ленинградского отделения издательства Николаем Антоновичем Морозовым.

Как редактор, я очень сильно огорчена тем, что Вы не пожелали исключить из Вашей вступительной статьи к книге И.И.Мильчика "Степкино детство" один абзац и одну фразу из другого абзаца.

Я понимаю, что Вами руководит, но подумайте о читателях. Своим отказом печатать статью Вы лишаете и удовольствия познакомиться с Вашей хорошей, нужной статьей, гармонически связанной с самой повестью.

Лидия Корнеевна, подумайте еще раз о книге и о читателях.

Поздравляю Вас и Корнея Ивановича с первомайским праздником - праздником Весны и Радости.

С уважением,

Р. Филиппова». 13

В своем ответе Лидия Корнеевна писала, что спор между ней и издательством идет не об одном абзаце и одной фразе, «а о крови человеческой и о слове человеческом», что дети и внуки должны непременно знать правду не только о 90-ых годах прошлого века, которым посвящена повесть Мильчика, но и о 30-ых нашего века, когда невинно погибали их деды и отцы. Рассказать правду это прямой долг тех, кто остался в живых"14.

Прикрывать молчанием пролитую кровь - это ложь, в которой она участия принимать не будет. Это свое мнение Лидия Корнеевна высказала в своей повести «Спуск под воду».

Читая это письмо, удивляешься не только идеологическому но и словесному совпадению с рассуждениями Солженицына, которые он высказал несколькими годами позже: жить не по лжи! Л.К.Чуковская «дала себе относительно собственного литературного поведения скромный зарок - жить не по лжи...»15

«Я никогда не позволю ни одному редактору и ни ради какой бы то ни было высокой цели вычеркнуть из моей статьи или книги хотя бы единую строчку, посвященную памяти погибших».16

Этому зароку она следовала и в случае с предисловием к повести «Степкино детство» И.И.Мильчика. «Но тут - пишет она в «Процессе исключения» - начались мои главные мучения. Все друзья на меня ополчились. И - еще горше - сын и вдова И.И.Мильчика. Если останется ваше предисловие, объясняли мне, вы сохраните образ человека. Откажитесь - издательство ограничится краткой аннотацией. Образа человека не будет... Читатель же и без устраненного обзаца догадается, что случилось: укажите в скобках «год рождения» и «смерти».17

Это возвращает нас к неразрешимому спору русской интеллигенции: что лучше - не издавать совсем Мандельштама или пусть уже предисловие напишет Дымшиц - критик и сотрудник «Литературной газеты», но зато читатель получит книгу стихов поэта, а не 6-8 машинописную копию в Самиздате. Что лучше, если в послесловии к стихам А.А.Ахматовой Баннинков перескажет нечто важное о поэте, прочитанное им в Тамиздате, без ссылки на источник, или же даст сноску, за которую в лучшем случае вырежут весь абзац, но скорее всего найдут мародера от литературы, который напишет угодное предисловие.

Читатели конца 50-60-ых годов научились читать между строк, расшифровывать даты, разгадывать судьбы, понимать полунамеки.

Лидия Корнеевна, оправдываясь перед вдовой и сыном И.И.Мильчика и перед друзьями говорила:

«Быть может, если бы мой отказ ставил под удар само напечатание повести Мильчика - я бы сдалась бы. Как сдавалась ради рассказов Житкова «Чужой труд», да еще публикуемый поссмертно, да еще по желанию вдовы и сына - это обязывает. Тут призадумаешься волей-неволей. Опубликованию чужой книги мешать грех, и, кусая губы, сдаешься. Но я была уверена, что книгу выпустят и без моего предисловия, а уж своему труду - я хозяйка. Нарушая "гармонию", я потребовала, чтобы мое предисловие было возвращено мне». 18

Л.К.Чуковская считает, что сказать «жизнь трагически оборвалась в 37 или 38 г.» и не объяснить причин трагической смерти - это значит лгать и участвовать в истреблении памяти. Такую точку зрения выдвигает позднее Солженицын в «Архипелаге ГУЛаг» и «Бодался теленок с дубот», «Жить не по лжи», но пойдет еще дальше: «ни в чем не поддерживать лжи сознательно... Отступиться от этой гангренной границы». 19

R.L. Tokes 20 называет такую позицию морально абсолютистской и относит Л.К.Чуковскую к левому крылу абсолютистов.

По его схеме абсолютистов, живущих не по лжи, очень много.

В последние годы их еще стало больше. Подали заявления о выходе из Союза писателей Г.Владимов и В.П.Аксенов. Но все-таки для страны с 250 миллионным населением этого мало.

Профессор Эткинд посвятил вопросу как "жить не по лжи" целую главу в своей книге «Записки незаговорщика»21. Он написал ее в форме диалога между тем, кто идет на компромиссы и тем не менее спасает культуру от бандитов и бескомпромиссных максималистов. Кончается эта большая глава так: на стороне максималистов остается важнейший аргумент: «...отказ от всякого соучастия, быть может, сулит общее возрождение, национальный взлет где-то в дальнем будущем...А участие - пусть и не преступное, но обязательно хоть в малой степени компромиссное, - не укрепляет ли режим, не увековечивает ли нынешнее нравственно нетерпимое состояние общества? И этот последний довод - опровержим ли он?»22

Так или иначе в письме к Р.И Филипповой Л.К.Чуковская впервые огласила свой зарок, определила свою позицию и от нее ни разу не отступила.

Через два года после изложения своего скромного зарока - лично не участвовать в замалчивании памяти уничтоженных людей - в деловом письме Раисе Ивановне Филипповой, а вместе с нею всему издательству «Детской литературы» Л.К.Чуковская пишет в газету «Известия» статью «Не казнь, Но мысль, Но слово" (к 15-летию со дня смерти Сталина)»23, в которой обвиняет советскую литературу в том, что она все активнее принимает участие в уничтожении памяти невинно погибших.

В 1953 году Владимир Померанцев опубликовал в журнале «Новый мир» №12 статью «об искренности в литературе», говоря о том, что литература не касается жизни, а лакирует ее, что литератор знает, но молчит о том, что было и есть. Статья была написана в самом начале оттепели, короткой, но необычно истенсивной.

Советская литература успела многое сказать в 1955-1965 гг., даже о сталинщине заговорила и о погибающей деревне, и о том, что Запад не так безобразен, как говорится в газетах. А читатель научился читать между строк и не просто догадывался, но и сознательно восполнял недоговоренное. А то, что было недопечатано на страницах Госиздата, почерпывалось из Самиздата.

Скажем, «Один день Ивана Денисовича» А.Солженицына можно было прочитать и в «Новом мире» и «Романе-газете» и в отдельном издании «Советского писателя», а «Колымские рассказы» В.Шаламова только в Самиздате. Или так: в 1955 году поэму А.Т.Твардовского «Теркин на том свете» можно было прочитать в Самиздате, а в 1963 году редактору «Нового мира» (тому же Твардовскому) удалось напечатать ее в своем журнале.

В общем, искренность в литературе и в общественном мнении стремительно формировалась. И даже процессы над литературой направленные на искоренение родившейся искренности, только выявляли новые силы, новую решимость быть честным.

И сама Лидия Корнеевна принадлежит этому направлению, основное мото которого "хочу быть честным"! Она пишет:

«Судебные процессы последних лет - и последних месяцев - вызвали среди людей разных возрастов, разных профессий громкий отпор. В нетерпимости к сегодняшним нарушениям закона сказывается наболевшее негодование людей против самих себя, какими они были вчера, и против вчерашних тисков. За молодыми плечами нынешних подсудимых, нам, старшим, видятся вереницы теней. За строчками рукописи, достойной печати и не идущей в печать, нам мерещатся лица писателей, не доживших до превращения своих рукописей в книги. А за сегодняшними газетными статьями - те, вчерашние улюлюкающие вестники казней».24

К 1968 г., когда Чуковская писала статью в газету «Известия» процессу разоблачения культа личности и его последствий был положен конец, дескать, понамекали - и достаточно «довольно сыпать соль на раны». Более того, началось ресталинизация: еще не сажали за анекдоты, но уже судили за написание и прочтение.

В свете этих событий Чуковская по-новому прочитывает произведения, в которых по-старому, в традициях начала 60-ых годов намекается на горестные события.

Объектом ее гнева стали стихи М.Алигер «Несчетный счет минувших дней...» 25 и строки из поэмы А.Твардовского «За далью даль» 26.

Твардовский пишет: «И не было такой беды, чтоб мы не устояли».

«Неправда, - полемизирует с ним Чуковская, - Была такая беда, перед которой мы не устояли. Имя ей – сталинщина». 27

Твардовский продолжает: «И нет теперь такой вины, чтоб мы не предъявили».

«И это не правда, - возражает Чуковская - Больше не слыхать о винах, предъвляемых нашему вчера». 28

Намекнули: «да все, что с нами было – было» - и дальше ни шагу.

Алигер утверждала, что «несчетный счет минувших дней оплачен и оплакан». 29

«Если поверить автору, - говорит Лидия Корнеевна -...в нашем нравственном балансе, после всего пережитого все, слава Богу, обстоит благополучно: концы сведены с концами. О чем же говорить?»30.

Чуковская противопоставляет такой философии клятву А.Ахматовой - не расставаться с памятью не только при жизни, но и за порогом смерти:

«Затем что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,
Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь».31

Мы не думаем, что у Чуковской могла быть личная неприязнь к Твардовскому, с которым она много лет работала в «Новом мирe» и на счету которого очень много хороших поступков.

И не могла Лидия Корнеевна плохо относиться к М.Алигер, редактору необыкновенно значительного в истории русской литературы альманаха «Литературная Москва», где Чуковская напечатала свою статью «Рабочий разговор».

Лидию Корнеевну возмущает нежелание литераторов пойти дальше намека.

По ее мнению, где недомолвка, там рождается путаница, недомыслие. Литература несет ответственность за недомыслие.

Русская литература, русский писатель, которому оказывается всегда самый высший почет - смертная казнь - не имеет права идти на поводу бывших и сегодняшних карателей, которым нужно только одно - молчание и которым недомолвку допустить могут, но больше ни-ни.

Литература может и должна распускать клубок лжи, замалчивания, забвения. Ее главная сегодняшняя работа - «звать людей, старых и молодых на смелый труд осознания прошедшего»32, на исследование винтик за винтиком той машины, «которая превращала полного жизни, цветущего деятельностью человека в холодный труп»33.

Как мы знаем из опубликованной в 1973 г. ИМКа Пресс, книги Солженицына «Архипелаг ГУЛаг», эта программа литературных действий разделялась многими теми, кто не боялся писать Солженицыну, рассказывая в подробностях о том, что было, и теми, кто приезжал к Солженицыну с воспоминаниями, и теми, кто доставлял ему Тамиздат, публикующий очевидцев всех лагерных лет - довоенных, военных и послевоенных.

Когда Чуковская писала свою статью в «Известия», уже ни для кого не было секретом, что Самиздат как раз стал тем издателем, которого прежде всего интересует правда о прошлом и настоящем.

Госиздат отделался от удручающей темы «невинно погибших» тем, что опубликовал «Один день Ивана Денисовича» и «Случай на станции Кречетовка». Потом началось аккуратное вычеркивание из всех статей упоминаний о гибели соотечественников в лагерях и тюрьмах. В задушевных беседах редакторы говорили «Нам разъяснили, что если каждый раз указывать, у читателя может создаться впечатление, будто их было слишком много».34

Внутриполитический климат страны стремительно менялся в сторону резкого похолодания. То, на что еще в 1964 г. журналы заключали договоры с писателем («Раковый корпус» А.Солженицына, «Из жизни солдата Ивана Чонкина» Войновича), в 1968 называлось «гнусной клеветой на наш общественный строй». Но и читатель за 15 лет со дня смерти Сталина стал другим - бесстрашным, жаждущим правды, ищущим ее, читающим Е.Гинзбург, В.Шаламова, А.Солженицына, В.Гроссмана в машинописи по ночам, всей семьей, передавая по кругу прочитанные листочки. При такой общественной поддержке писателю не то, чтобы легче, - радостнее стоять за правду.

Летом 1968 г. Л.К.Чуковская пишет статью -письмо в «Литературную газету» - «Ответственность писателя и безответственность Литературной газеты»35.

Жорес Медведев пишет:

«This article provoked a strong reaction from Soviet intellectuals, and one quite different from what the anonymous authors had apparently expected. "Literaturnaya Gazeta" received dozens of letters from people who felt rather differently about Solzhenitsyn's writings - who held a high opinion of "Cancer Ward" and "The First Circle" - and supported the stand taken by Solzhenitsyn in his letter to the Fourth Writers' Congress. The paper was unable to print a single reader's letter supporting its own allegations. Nor, of course, did it publish any letters in defence of the writer... Some of them, such as Lydia Chukovskaya's brilliant letter "The Writer's Responsibility and the Irresponsibility of Literaturnaya Gazeta" were published in newspapers abroad».36

Это был ответ Л.Чуковской на безымянную, но очень длинную - в целую страницу - статью «Идейная борьба: ответственность писателя», помещенную «Литературной газетой» в дни объединенного пленума правления Союза писателей РСФСР и СССР на родине Горького (26 июня 1968 г.).

Статья давала гневный отпор бежавшим на Запад Кузнецову, Тарсису, Аллилуевой и посаженным Гинзбургу и Галанскову, а также хвасталась тем, что не только Солженицына на Западе любят печатать, но даже Галину Серебрякову, которая со всей партийной принципиальностью вспоминала, что с нею было, но простила и теперь активно сотрудничает с Союзом советских писателей по уничтожению безответственных писателей. На этом первая половина статьи кончалась, и начиналась другая, посвященная одному лишь Солженицыну. Он уже к этому времени был как кость в горле, и сколько его ни урезонивали, и сколько ему ни угрожали - ничего не помогало, он как-то «не отмежевывался от шумихи, поднятой вокруг его имени на Западе»37.

Он возмутил и доброе настроение писателей перед IV писательским съездом, (в марте-апреле 1968 г. - съезд партии, а в июне - съезд писателей), направил съезду письмо и «в нарушение общепринятых норм поведения разослал его по домашним адресам писателей». (Литературная газета №26, 1968 г.).38

Мало этого: десятки делегатов поддержали Солженицына и обратились в Президиум съезда с требованием обсудить письмо. И этого мало, письмо Солженицына передавали все западные радиостанции.

«Литературная газета» вышла 26 июня, письмо Лидия Корнеевна написала 27 июня. Там где газета искажала факты - даже биографические, Лидия Корнеевна восстанавливала их, там где газета не называла фактов, а изливала поток брани, Лидия Корнеевна рассказывала факты. И еще один важный шаг предпринимает Лидия Корнеевна в этой статье, она, как и Солженицын, как и Каверин, написавший открытый упрек К.Федину в том, что именно он помешал опубликованию «Ракового корпуса» на родине, - говорит:

«...значительное произведение советской художественной литературы - советской общественной мысли надо печатать дома. И передавать по радиостанциям "Маяк" и "Юность". Тогда и читатель окажется духовно накормлен и шумихи не будет, и заставлять писателей отрекаться и отмежевываться не станет нужды».39

Во всех выступлениях Л.К.Чуковская в защиту Солженицына - таких длинных как статья «Ответственность писателя и безответственность Литературной газеты» и коротких, в одно предложение, как записка в Президиум Союза писателей СССР:

«Я считаю исключение Александра Солженицына из Союза писателей национальным позором нашей родины». 40
звучит та же мысль, что и в ее скромном личном зароке и в статье «Не казнь, но мысль, но слово»:

«...оглянуться на прошедший путь, обдумать, взвесить все, что довелось прожить, подсчитать утраты и потери, помянуть гонимых - тех, кого загубили в тюрьме и тех, кого загубили на воле, взвесить урон нанесенный гонениями на писателей духовному богатству страны и произнести: довольно, больше так нельзя, будем жить по другому!» 41

Через 20 лет после смерти Сталина вышла книга Солженицына «Архипелаг ГУЛаг». Вышла на Западе (декабрь 1973 г.), а шквал проклятий вызвала в советской прессе. При этом, как в статье «Идейная борьба, ответственность писателя» авторы статей умудрялись скрыть от читателя даже тему книги. Только что и мог вынести читатель, что Солженицын «за власовцев».

Л.К.Чуковская пишет на этот раз прямо в Самиздат, чтобы сообщить читателям, о чем в действительности эта книга, прорвавшая немоту -

«...по неизмеримости последствий ее можно сопоставить только с событием 1953 года - смертью Сталина».42

Лидия Корнеевна начинает статью игрой слов: предать - предать гласности - предать забвению.

«В наших газетах Солженицына объявили предателем. Он в самом деле предал - не родину, разумеется, за которую он честно сражался, и не народ, которому он приносит честь своим творчеством, и своею жизнью, а Государственное управление Лагерей - ГУЛаг - предал гласности историю гибели миллионов, рассказал с конкретными фактами, свидетельствами и биографиями в руках историю, которую обязан знать наизусть каждый, но которую власть по непостижимым причинам изо всех сил пытается предать забвению. Кто же предательствует?»43

Три выступления Л.К.Чуковской в защиту Даниэля и Синявского 44 примечательны тем, что в них она защищает не слово литераторов, а всего лишь напоминает осуждающим их писателям и судящим судьям о том, что в государстве есть законы, соблюдение которых обязательно для всех лиц, достигших совершеннолетнего возраста.

Ю.Даниэль и А.Синявский были арестованы в сентябре 1965 г. по обвинению в том, что публиковались за пределами страны под псевдонимом. За Даниэлем и Синявским охотились много лет, нанимая экспертов-текстологов 45 для установления авторства.

Интеллигенция готовилась к процессу открыто, т.е. со дня ареста началось движение среди деятелей культуры, ученых, писателей в защиту арестованных.

Чтобы его перекрыть, за месяц до суда газета «Известия» поместила статью бывшего главного редактора журнала «Советская литература» Д.Еремина «Перевертыши» и три читательских отклика на статью. (13 января 1966 г.)

Отвечая на статью и письмо Л.К.Чуковская и писатель Владимир Корнилов надевают газетную маску «Один из нас никогда и в глаза не видывал ни Ю.Даниэля, ни А.Синявского; другой отдаленно знаком с Ю.Даниэлем. Человеческий облик обоих вообще нам неведом, а литературные работы известны слишком недостаточно для определенного суждения».46

Именно так обычно начинаются письма трудящихся: "Кто такой Пастернак - я не знаю". «Я не знаю, кто такой Солженицын, но если партия его ругает, то я с партией, а не с ним». Но на этом начале авторы статьи Лидия Корнеевна и В.Корнилов кончают - дальше следует:

«Нам неизвестно, например, из какого контекста подчеркнуты цитаты, приводимые Д.Ереминым, выражают ли они идеи авторов или мысли персонажей.

Таким образом мы (как, впрочем, все читатели «Известия») не располагаем материалом, позволяющим нам соглашаться или спорить со статьей Д.Еремина по существу. Но она глубоко возмутила нас. Духом, тоном, стилем».47

Основные обвинения Чуковской: статья Д.Еремина противоречит смыслу советского законодательства, не признающего виновность тех или иных лиц до судебного рассмотрения.

В 1964 г. на страницах «Известий» Председатель Верховного Суда СССР А.Ф.Горкин квалифицировал газетные статьи, клеймящие арестованных до судебного разбирательства как «попытку давить на решение суда». Статьи Д.Еремина и читательские «отклики», подхватившие и преумножившие брань у Еремина Синявский и Даниэль - отщепенцы, перевертыши, подонки и хулиганы, а в читательской поддержке Синявский и Даниэль - предатели и изменники - по сути дела «...подменяют собой судей и выносят приговор до суда, выдавая за доказанное то, что как раз и подлежит доказательству».48

С легкой руки газеты и Еремина читатель должен принять подсудимых за осужденных. Вывод из первого обвинения Чуковской - уважайте свою конституцию. Второе ее обвинение в том, что газета, «...еще недавно призывавшая соблюдать законность», дала слово автору, у которого тот самый ход умозаключений, какими отличались газетные статьи в наиболее острые периоды сталиского террора. «Та же грубость выражений, та же опасная игра словами и понятиями». 49

Л.К.Чуковская, протестуя против «замаскированного беззакония», отправила статью в редакцию газеты «Известия», а копию в Президиум Верховного Совета СССР.

Как и многие участики процесса в защиту Синявского и Даниэля, Л.К.Чуковская была активна не только до начала суда, но и после того как приговор был оглашен, Синявскому - 7, а Даниэлю - 5 лет исправительно-трудовых лагерей.

Даниэля и Синявского судили в спешном порядке. 1 апреля открывался XXIII съезд партии, прочно порывавший с обещанием XX и XXII съездов уничтожить последствия культа личности.

Писатели Москвы (63 человека) предложили взять Синявского и Даниэля на поруки.

Отвечая на это коллективное заступничество, Шолохов с трибуны партийного съезда клеймил тех, кто «стенает о суровом приговоре», говорил как ему стыдно за тех, кто пытался и пытается взять осужденных под защиту и за тех, кто обращался с просьбой отдать им на поруки осужденных отщепенцев.

В общем от Шолохова никто никогда не ожидал ничего иного. К извечной ненависти к интеллигенции присоединилось чувство благодарности партии за выхлопоченную ему премию (1965 г.)

Но своей речью Шолохов все-таки поразил даже ко всему привыкшее советское ухо. Он сказал

«Иные...стенают о суровости приговора. Здесь я вижу делегатов от парторганизации родной Советской Армии. Как бы они поступили, если бы в каком-либо из их подразделений появились предатели? Им-то, нашим воинам, хорошо известно, что гуманизм - это отнюдь не слюнтяйство»,50 а через несколько минут добавляет и такое:

«Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь «революционным правосознанием», ох не ту меру получили бы эти оборотни. A тут, видите ли, еще рассуждают о «суровости приговора».51

В ответ на эту речь Л.К.Чуковская написала от крытое письмо М.Шолохову52 и направила его также в правление Ростовского отделения Союза писателей, в правление Союза писателей РСФСР и СССР, а также в редакции газет «Правда», «Известия», «Молот», «Литературная Россия» и «Литературная газета». Лидия Корнеевна писала:

«Речь Вашу на съезде воистину можно назвать исторической. За все многовековое существование русской культуры я не могу припомнить другого писателя, который, подобно Вам, публично выразил бы сожаление не о том, что вынесенный судьями приговор слишком суров, а о том, что он слишком мягок».53

Лидия Корнеевна напоминает Шолохову, что и в дореволюционной и в советской литературе всегда была высокая традиция заступничества - «Милость к падшим призывать», 63 писателя, предложением взять на поруки, продолжили русскую писательскую традицию - не преследовать, а вступаться. «... а Вы своей речью навеки отлучили себя от этой традиции».54

Но Шолохов, по словам Чуковской, пошел даже дальше неправедных судей - те просто противозаконно отдали под уголовный суд литературу.

«Потому что книга, беллетристика, повесть, романы, рассказ - словом, литературное произведение, слабое или сильное, лживое или правдивое, талантливое или бездарное, есть явление общественной мысли и никакому суду, кроме общественного, литературного, ни уголовному, ни военно-полевому не подлежит. Писателя, как и всякого советского гражданина, можно и должно судить уголовным судом за любой поступок - только не за книги. Литература уголовному суду неподсудима. Идеям следует противопоставлять идеи, а не тюрьмы и лагери». 55

А Шолохов требовал военно-полевого суда с расстрелом или суда на основе «революционного правосознания».

«И кого в первую очередь мечтаете Вы осудить этим особо суровым, не опирающимся на статьи кодекса, судом, который осуществлялся в памятные 20-е годы? Прежде всего литераторов...»56
спрашивает Чуковская.

Лидия Корнеевна кончает свое письмо Шолохову предсказанием:

«Ваша позорная речь не будет забыта историей. А литература сама Вам отомстит за себя, как мстит она всем, кто отступает от налагаемого ею трудного долга. Она приговорит Вас к высшей мере наказания, существующей для художника - к творческому бесплодию. И никакие почести, деньги, отечественные и международные премии не отвратят этот приговор от Вашей головы». 57

Нет ничего удивительного, что все так и сбылось в его жизни - он подписывает некрологи, приветствия журналам и газетам, благодарит за очередные награды партию и правительство, бранит чехов и поляков, Солженицына и Сахарова. Понятно, что открытое письмо Чуковской, посланное Шолохову, да еще в шесть государственных инстанций, достигло Самиздата и Тамиздата раньше, чем заданные ею вопросы на мартовской разъяснительной встрече членов Союза писателей с Председателем Верховного суда РСФСР Л.Н.Смирновым, который выносил Синявскому и Даниэлю приговор.

Смирнов сделал пространный доклад, а потом собравшимся было разрешено задавать докладчику вопросы - в письменной форме, это давало возможность отделить хорошие вопросы от неправильных и на последние вопросы не отвечать. Лидия Корнеевна задала всего два вопроса, и оба неправильных, поэтому они не были зачитаны, но широко читались в Самиздате.

Вопрос первый,

«Как раскрывается в практике суда понятие «антисоветское произведение»? Спрашиваю потому, что в литературной полемике понятие это на наших глазах претерпело множество изменений. Сохраняя свое роковое значение для судьб писателей и книг, понятие это в своем содержании постоянно менялось. То, что вчера в литературе было признано антисоветским, что подвергалось изъятиям и преследованиям, сегодня издается и переиздается и оказывается гордостью нашей культуры».58

Второй вопрос,

«Андрей Синявский и Юлий Даниэль осуждены, как писалось в отчетах наших газет, за то, что их романы и повести, напечатанные на Западе, используются империалистическими кругами в борьбе против Советского Союза. Если это действительно так, то чем же тогда объяснить, что против приговора, вынесенного Синявкому и Даниэлю, подняли свои голоса левые общественные организации Запада? Что протесты против приговора напечатаны в газетах коммунистических партий Франции, Италии, Англии?» 59

Понятно, что после таких вопросов и таких писем «персональное дело Лидии Чуковской» не могли дальше откладывать; но сначала, весной 1968 г. ей был вынесен «выговор с занесением в личное дело за политическую и гражданскую безответственность».60

Оставаясь членом Союза писателей, Лидия Корнеевна выступала в защиту Галанского-Гинзбурга и А.Солженицына вместе со многими молодыми и немолодыми советскими писателями.

«Я думаю, - говорит Амальрик,- что если подсчитать число подписавших все заявления и письма с требованием соблюдения законности, начиная с писем по делу Синявского и Даниэля (1966) и кончая протестом против ареста генерала Григоренко (1969), то оно окажется более тысячи (учитывая людей, а не подписи)».61

Лидию Корнеевну уже не печатали, но еще не исключали. Последней каплей оказалась статья «Гнев народа»62.

Газетная травля академика А.Сахарова была массированной и маститой, увенчанной коллективами и союзами научной и культурной интеллигенции, а так же частными письмами.

«Правда» и «Известия» соревновались, кто опубликует раньше и больше поносных выступлений. Перевес остался за «Правдой». Она начала раньше - 29 августа и кончила позже 6 сентебря; опубликовав:

29.08.73 коллективное письмо действующих членов Академии наук СССР.

31.08.73 коллективное письмо членов Союза писателей.

1.09.73 коллективное письмо действующих членов Академии сельскохозяйственных наук СССР.

2.09.73 коллективное письмо действующих членов Сибирского отделения Академии наук.

3.09.73 коллективное письмо членов Союза композиторов.

4.09.73 коллективное письмо действующих членов Академии художеств.

5.09.73 коллективное письмо членов Союза кинематографов.

6.09.73 коллективное письмо членов Союза художников.

6.09.73 коллективное письмо членов Всесоюзного Совета научно-технических обществ.

А за этими маститыми шли письма простых советских труженников: газосварщиков из Ростова-на-Дону, рабочих с Ленинского Кировского завода, шахтеров из Донецка, экскаваторщиков из Сталинграда и колхозников.

7 сентября 1973 г., когда «Правда» и «Известия» кончили антисахаровскую кампанию, Лидия Корнеевна написала свою статью не для «Правды», а во имя правды, адресовав ее так называемому «простому человеку», несведующему, введенному в заблуждение.

Она рассказывает, что Сахаров изобрел для советского государства водородную бомбу, дав в руки советскому государству мощнейшее оружие в мире, он пожертвовал огромные премиальные деньги советскому государству - на онкологический институт и Красный крест.

«Он написал несколько больших статей, известных всему миру, кроме тебя, товарищ, советский народ, в которых пригласил народы земного шара, вместо того, чтобы накапливать бомбы - накапливать мысли: как спасти человечество от угрозы войны? Голода? Болезней? Вымирания? Как спасти природу, человечество, цивилизацию от гибели?» 63

Сахаров говорит о себе, что

«...он пытался помогать отдельным жертвам беззакония, протествовать против неправых судов, против неоправданных задержаний в сумасшедших домах; оказывать дружескую помощь семьям пострадавших. Это - не движение. Это - нормальная человеческая деятельность, которая не носит политический характер». 64

Л.Чуковская выступает не от имени и по поручению кого бы то не было, а лишь «от самой себя, от одной себя».

Коллективные письма в поддержку, партия извиняет, забывает легче, личного мужества никогда не прощает.

9 января 1974 г. Л.К.Чуковскую пригласили на закрытое заседание Секретариата Московского отделения Союза писателей, чтобы разобрать персональное дело. Надо сказать, что день московские писатели выбрали как нельзя более удачней - годовщину Кровавого воскресения.

Но прежде, чем они единогласно проголосовали "за", Чуковская еще раз успела повторить главную тему всех своих выступлений до и после исключения:

«...Слово есть дело, отчего у нас и карают за слово более жестоко, чем за "дело". Но слово истины непобедимо, а если и победимо, то лишь временно».65

Кровавое воскресение - 9(22) января 1905 г., когда царскими войсками была расстреляна массовая мирная демонстрация петроградских рабочих, идущих ко дворцу для подачи петиции Николаю II.

Cноски

1. Лосев А. «Крестный отец Самиздата», «Континент», №23, Muenchen, 1980, стр. 382.

2. Feldbrugge F. “Samizdat and Political Dissent in Soviet Union”, A.W. Sutthoff (Leyden), 1975, стр. 266-267.

(«Как работает система самиздата? Обычно автору, редактору (кому манускрипт может попасть для публикации), или другу попадает в руки машинопись. Он или она перепечатывает несколько экземпляров (обычно от трех до двенадцати, в зависимости от толщины имеющейся в распоряжении бумаги, умения машиниста и длины манускрипта) и передает их дальше друзьям, которые смогут сделать больше копий, или кому-нибудь, для кого эти тексты могут быть полезными. Первоначальный владелец обычно оставляет себе копию и возвращает оригинал, иногда с еще одной копией человеку, от которого он или она получили текст. Каждый человек, который получает копию, делает с нее еще несколько, и так в геометрической прогрессии возникают сотни копий. Автор первоначального манускрипта обычно не имеет контроля над количеством копий и реального представления о влиянии его или ее работы, т.к. контакт с манускриптом утрачивается после первых двух звеньев цепи... Обычным способом распространения была печатная машинка. Печатные машинки в Советском Союзе уже не столь активно контролируются и уже не столь редки, как это было ранее, литераторы и исследователи часто имели доступ к ним на работе или дома. Большинство самиздата было напечатано дома. Т.к. это была очень трудоемкая работа, машисты обычно старались сделать как можно больше копий за один раз. Поэтому они использовали очень тонкую бумагу. Т.к. калька была довольно дефицитным товаром в Советском Союзе, было бы подозрительно придти в магазин и купить несколько упаковок сразу. Перепечатчики и авторы обычно просили нескольких друзей купить небольшое количество. Иногда одна копия манускрипта читалась сразу группой людей: как только первый человeк заканчивал, он или она передавал отдельные странички следующему; пришедшему же позже всех вручались первые страницы рукописи». – пер. Д. Авдеевой).

3. Эткинд Е. «Записки незаговорщика», «Overseas Publications», Interchange, London, 1977, стр. 351.

4. Чуковская Л. «Открытое слово над гробом Ф. Вигдоровой», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 2.

5. Чуковская Л. «Сколько станет сил» (Вступление к книге Ф. Вигдоровой – «Дорога в жизнь»), «Детская литература», Москва, 1967 г.

6. Эткинд Е. «Записки незаговорщика», «Overseas Publications», Interchange, London, 1977, стр. 153.

7. Там же стр. 461-462.

8. Каверин В. «Письмо В. Каверина Секретарю Союза советских писателей К.А. Федину» 25.1.1968 г. (в книге «Дело Солженицына» 2ое изд.), «Editions De la Seine», Paris, 1968, стр. 108-111.

9. Чуковская Л. «Открытое слово», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 21.

10. Чуковская Л. «Процесс исключения», YMCA Press, Paris, 1979, стр. 41.

11. Там же стр. 41-42.

12. Там же стр. 42.

13. Чуковская Л. «Открытое слово», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 19.

14. Там же стр. 22.

15. Чуковская Л. «Процесс исключения», YMCA Press, Paris, 1979, стр. 35.

16. Там же стр. 36.

17. Там же стр. 45.

18. Там же стр. 45.

19. Солженицын А. «Жить не по лжи», «Вестник РСХД» №108-109-110, стр. 8.

20. Tokes R. ”Dissent in USSR. Politics, ideology and people”, Baltimore and London, 1975, стр. 11-16.

21. Эткинд Е. «Записки незаговорщика. Отступление о том, как жить не по лжи», «Overseas Publications», Interchange, London, 1977, стр. 153.

22. Там же стр. 256-257.

23. Чуковская Л. «Открытое слово. Не казнь, но мысль, но слово», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 37.

24. Там же стр. 44.

25. Алигер М. «Несчетный счет минувших дней», «Новый мир» №9, 1967, стр. 109-110.

26. Твардовский А. «За далью даль», газета «Правда», 29 января 1960г.

27. Чуковская Л. «Открытое слово», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 43.

28. Там же стр. 44.

30. Там же стр. 40.

31. Ахматова А., «Реквием», «Товарищество зарубежных писателей», Мюнхен, 1963 г., стр. 22.

32. Чуковская Л. «Открытое слово», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 42.

33. Там же стр. 41.

34. Чуковская Л. «Процесс исключения», YMCA Press, Paris, 1979, стр. 17.

35. Чуковская Л. «Открытое слово. Ответственность писателя и безотвественность «Литературной газеты», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 49-61.

36. Медведев Ж. «10 Years after Ivan Denisovich», ”MacMillan”, London, 1973, стр. 93. («Эта статья вызвала сильную реакцию советских интеллигентов, и довольно отличную от той, на которую, похоже, рассчитывали анонимные авторы. «Литературная газета» получила дюжины писем от людей, которые имели совсем другие идеи по поводу работ Солженицына – «Раковый корпус» и «В круге первом» - и поддерживающих позицию, занятую Солженицыным в его письме к Четвертому Съезду Писателей. Газета не смогла напечатать ни одного из читательских писем, поддерживающих ее собственную позицию. Разумеется, она не опубликовала и письма в защиту писателя... Некоторые из них, такие, как блистательное письмо Лидии Чуковской «Об отвественности писателя и безответственности «Литературной Газеты» были напечатаны в газетах за границей». – Пер. Д. Авдеевой).

37. Чуковская Л. «Открытое слово», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 60.

38. «Идейная борьба, отвественность писателя», «Литератуная газета», 26 июня 1968 года.

39. Чуковская Л. «Открытое слово», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 60.

40. Там же стр. 65.

41. Там же стр. 57.

42. Там же стр. 95.

43. Там же стр. 95.

44. Там же «В редакцию газеты «Известия», стр. 15, «М. Шолохову, автору «Тихого Дона», стр. 25.

45. Чуковская Л. «Открытое слово. Вопросы, переданные Л.Н. Смирнову на собрании писателей», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 33.

46. Hayward M. ”On Trial. The Soviet state versus Abram Terz and Nicolai Arzak», ed. By Max Hayward, “Harper and Row Publishers”, New York and Evanstone, 1967, стр. 286-291.

47. Чуковская Л. «Открытое слово», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 15.

48. Там же стр. 15.

49. Там же стр. 17.

50. Там же стр. 16.

51. Там же стр. 23.

52. Там же стр. 26.

53. Там же стр. 23.

54. Там же стр. 25.

55. Там же стр. 27.

56. Там же стр. 29.

57. Там же стр. 26.

58. Там же стр. 29.

59. Там же стр. 33.

60. Там же стр. 35.

61. Там же стр. 51.

61. Амальрик А. «Просуществует ли Советский Союздо 1984 года?», «Фонд имени Герцена», Амстердам, 1970 г., стр. 12-13.

62. Чуковская Л. «Открытое слово. Гнев народа», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 79-82.

63. Чуковская Л. «Открытое слово. Гнев народа», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 86.

64. Сахаров А. «В борьбе за мир», «Посев», Франкфурт-на-Майне, 1973 г., «Пресс-конференция группе иностранных журналистов 21 августа 1973 г.», стр. 147.

65. Чуковская Л. «Открытое слово», «Хроника», Нью-Йорк, 1976, стр. 88.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Заключая работу о литературной деятельности Чуковской можно сказать следующее: Лидия Корнеевна всегда - с начала работы в редакции детской литературы, через все тяготы 30,40,50,60,70 и 80-ых годов была литератором некрасовского толка, «поэт ...гражданином быть обязан».

Всю жизнь Чуковской приходилось спасать книги и людей. С этого началась ее работа в маршаковской редакции «Детской литературы», там выработала Чуковская основной прицип: читатель должен знать правду об окружающем мире, слышать разные голоса и разные мнения, тогда у него появляется собственное читательское мнение и личный вкус.

Чуковская не побоялась возражать на съезде Детгиза А.Н.Толстому, который призывал изображать не просто мышонка, а «советского мышонка». А Лидия Корнеевна отвечала, что «путаница слов ведет к путанице мыслей.

В 1938 году она не побоялась писать роман о том, что происходит, и одновременно вести дневники.

В 1949 году она не побоялась писать повесть о современности, о которой боялись даже сны видеть.

В то же десятилетие она писала очерки о деятелях русской культуры, которые не побоялись ни царя, ни царской охранки. В конце 60-ых годов Чуковская не побоялась быть среди первых, требовавших вернуть книги уничтоженных писателей.

Вновь и вновь говоря о Чуковской, мы должны начать со слов: она не побоялась думать, писать и говорить правду. Жить в стране, где за правду убивают, и не побояться - это очень высокое качество.

Чуковская - редактор, критик, писатель, публицист, значительна именно этим качеством - бесстрашием, когда речь идет о правдивом слове. Бесстрашным изобличителем лжи она стала не в 60-ые годы, она несла это качество через всю жизнь. Бескомпромиссные критерии искусства, на которых она воспитывалась и которые она всю жизнь применяла к себе и другим писателям, обусловили ее творчество и поступки. Сила ее гражданственности вытекает именно из того, что она прежде всего писатель, что она воспринимает и воспроизводит жизнь как поэт, для которого гений и злодейство, искусство и ложь - всегда несовместимы.






ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ