ИС: Published by University of Melbourne
ДТ: 1987

Lydia Korneevna Chukovskaya. Her Life and Work by Bella Hirshorn.

Глава 4 Две повести ("Two Novels")

В творческой работе Л.К.Чуковской, редактора, литературного критика и публициста, повести «Софья Петровна» и «Спуск под воду» занимают особое место.

Это повести с четко задуманной и искусно прослеженной фабулой, с четко очерченными героями.

Героев Л.К.Чуковская выбирает «по духу времени и вкусу» - в первой повести это «колесики и винтики огромной машины, которая называется Советским Союзом». Во второй повести - это «инженеры человеческих душ» - писатели, которым по самому их мастерству первым нужно узнать и понять правду.

Обе повести писались не издалека, не ретроспективно, а по живому - во время массовых репрессий 1937 г. и вновь начавшейся послевоенной охоты за космополитами в 1949 г.

В предисловии к повести «Софья Петровна» Лидия Корнеевна пишет:

«Моя же повесть писалась по свежему следу только что происходящих событий. В этом ее отличие от произведений, которые будут посвящены 1937-1938 годам когда бы то ни было. В этом я вижу ее право на внимание читателя... Пусть она прозвучит сегодня как голос из прошлого, как рассказ очевидца, добросовестно пытавшегося, вопреки могущественным усилиям лжи, разглядеть и запечатлеть то, что совершалось перед его глазами ».1

Сам по себе факт написания этих книг - нам известно - беспрецедентный в советской литературе, т.к. если бы власти узнали об этом, автору бы грозил неминуемый расстрел. И Лидия Корнеевна это прекрасно знала - она хранила рукописи не по наивности, а по убеждению.

Вот что она сама пишет:

«Держать ее в ящике письменного стола было рискованно. Однако и сжечь ее у меня не поднималась рука. Я смотрела на нее не столько как на повесть, сколько на свидетельское показание, уничтожить которое было бы бесчестно». 2

О том как этой рукописи удалось сохраниться Лидия Корнеевна пишет в своей книге «Процесс исключения»:

«Долгие годы повесть моя существовала в единственном экземпляре: толстая школьная тетрадь, лиловые чернила. Хранить тетрадь дома я не могла: три обыска и полная конфискация имущества были уже у меня за плечами. Тетрадку мою приютил друг. Если бы ее у него обнаружили, его бы четвертовали. За месяц до войны я уехала из Ленинграда в Москву для медицинской операции. Мой друг остался в Ленинграде; его по болезни не взяли в армию, и, как я узнала, оказавшись в Ташкенте - он умер от голода во время блокады. Накануне смерти передал тетрадку сестре: "верни, если обе останетесь живы"».3

Лидия Корнеевна не называет имени друга, который сохранил рукопись, его имя мы узнаем из книги Солженицына «Архипелаг ГУЛаг».

«Ее («Софью Петровну») сохранил Исидор Гликин. В блокадном Ленинграде, чувствуя приближение смерти, он побрел через весь город отнести ее к сестре и так спасти».4

В том же месте Солженицын пишет:

«В то страшное время, когда в смятенном одиночестве сжигались дорогие фотокарточки, дорогие письма и дневники, когда каждая пожелтевшая бумажка в семейном шкафу вдруг расцветала огненным папоротником гибели и сама порывалась кинуться в печь. А какой подпольной антисоветской жгучей крамолой должна была казаться повесть Лидии Чуковской «Софья Петровна»».5

Лидия Корнеевна писала свои повести без всякой надежды, что они будут опубликованы при ее жизни - но с убежденностью, что как произведение свидетеля они имеют несомненную историческую ценность.

«Война, дело чудовищное, но можно понять ее причины и смысл, а вот причины "культа личности" и все, что этим культом вызвано, осмыслить труднее, тут каждый документ драгоценен для будущих поколений, для исследователей, в том числе и моя повесть».6

И немного раньше:

«Это повесть о 1937 годе, написанная зимою 1938-1940, непосредственно после двухлетнего стояния в тюремных очередях. Не мне судить, какова ее художественная ценность, но ценность свидетельства неоспорима. Я до сих пор (1974) не знаю ни одной книги о 1937 написанной в прозе здесь и тогда».7

После разоблачения "культа личности" у Лидии Корнеевны появилась надежда опубликовать повесть «Софья Петровна». По словам Солженицына, эта повесть находилась в редакции «Нового мира» в 1961 году в то же самое время, что и его рукопись «Один день Ивана Денисовича». Повесть А.Солженицына прорвалась в печать.

«А «Софье Петровне» пришлось еще несколько лет ожидать - до своей четверти века и зарубежного опубликования. Очень понятно у нас, это совсем не понятно Западу! Один и тот же журнал не посмел бы опубликовать вторую повесть на тюремную тему. Ведь получилась бы линия...»8

Нам известно от самой Чуковской («Процесс исключения»), что ее повесть была принята к печати в январе 1963 года издательством "Советский писатель" и затем неожиданно отвергнута.

О том же факте пишет и Жорес Медведев:

«В 1963 г. эта повесть была направлена в издательство "Советский писатель", получила положительную оценку и была принята для публикации. Издательство заключило с автором договор, однако и 1964 г.*, когда публикация всех произведений, обсуждающих проблему сталинских репрессий была запрещена, издательство остановило и публикацию повести Л.Чуковской, которая в это время была в наборе. Л.Чуковская, в связи с нарушением договора, подала на издательство в суд».9 (* По сведениям Л.Чуковской это произошло в марте 1963 г.).

Хотя Лидия Корнеевна суд выиграла, однако ее повесть так и не была опубликована в Советском Союзе.

Она проникла в Самиздат и оттуда заграницу. Без ведома автора повесть была опубликована в «Новом Журнале» в 1966 г. Редакторы этого журнала, извиняясь перед автором пишут:

«Эта прекрасная и правдивая повесть печатается без ведома и согласия автора. Мы в этом приносим Л.К.Чуковской наши извинения. Но мы считаем и литературно и общественно важным эту ценную повесть напечатать. Мы получили ее с оказией из Советского Союза. Ред.»10

В виде книги эта повесть была опубликована в Париже под названием «Опустелый дом».

Издатель книги "Пять Континентов" так пишет:

«Предполагаемая повесть написана автором советским, советским патриотом, проникнутым чувством морального долга - во имя правды оставить для потомства честное, искреннее свидетельство очевидца об этом периоде, с которым нынешние советские руководители хотят, как видно, покончить навсегда и предпочитают, чтобы как можно меньше напоминали о нем... В заключение просим автора извинить нас за то, что мы без ее ведома выпускаем эту книгу».11

В этом же издании "Пять Континентов" имя главной героини Софьи Петровной было изменено на Ольгу Петровну.

Сама Лидия Корнеевна так об этом пишет:

«... конечно, давать моей повести другое заглавие (вместо имени героини - «Опустелый дом») не следовало... Перемена названия в данном случае есть покушение на перемену замысла... но как бы там ни было, я все равно благодарна».12

Повесть переведена на многие языки: английский, немецкий, голландский, шведский и польский. Напечатанная заграницей на русском языке она вернулась в Советский Союз.

Не только имя главной героини переменено в повести «Опустелый дом»; другие имена даны и другим лицам: имя лифтерши Марии Ивановны переменено на Медведеву, машинистки Эрны Семеновны - на Зою Викторовну, имя Сашки Ярцева на Пашку Гусева, имя следователя Ершова на Руднева, а имя милиционера Дегтяренко на Дорошко.

В тексте тоже наблюдаются вариации.

1) стр.14 «Софья Петровна»

«- Пожалуйста, просим, просим, товарищ Иванова, - лифтерша грузно шагая, подошла к столу.

- Вот я тоже хочу сказать свое пролетарское слово. Тут насчет секретарши, это, граждане, правильно... Куда он, туда она. Только я хочу и товарищу Тимофееву сказать - по нашему, по простому, по пролетарскому - сколько раз ему, бывало, докладываешь: "уйми ты ее!»

- стр.90 «Опустелый дом»

«... Куды он, туды она...

- Только я хочу и товарищу Тимофееву сказать - по- нашему, по-простому, по-пролетарскому - сколько разов ему, бывало докладываешь: уйми ты ее, барыню! а ему хоть бы хны!»

2) стр.16 «Софья Петровна»

«Она была из дворянок, прыскала в коридоре одеколоном из пульверизатора».

- стр.27 «Опустелый дом»

«Она была из дворянок, брызгала одеколоном с помощью пульверизатора».

и дальше:

«... произнося в раковину ... все те ругательства, которые не посмела произнести в лицо матери».

«изливая в раковину ругательства, которые она не посмела бросить в лицо матери»

3) стр.17 «Софья Петровна»

«Бревна оттеснили обеденный стол к стене, диван к окну, они лежали по полу огромным треугольником, и Софья Петровна по сто раз в день спотыкалась о них. Однако все мольбы ее были напрасны».

- стр.29 «Опустелый дом»

«Бревна оттеснили обеденный стол к стене, диван к окну, они лежали на полу огромной пирамидой и Ольга Петровна по сто раз в день спотыкалась о них. Однако все мольбы ее были тщетны».

Много таких изменений внесено в повесть «Опустелый дом», мы думаем, что это результат самиздатских многих перепечаток разных людей, которые, может быть, и без умысла вставляли другие выражения и даже другие имена.

«Повесть рассказывает о крушении оптимизма. В ней нет анализа событий тех лет,(30-х годов) (скобки наши Б.Г.), но восприятие этих событий простым советским человеком дано с изумительной силой». 13
- говорит Мальцев.

О прошлом Софьи Петровны, главной героини повести, мы знаем немного: ее муж был врач, до революции она с мужем и сыном занимала всю квартиру, в которой теперь живет несколько семей, и что сама она получила хорошее образование.

После смерти мужа Софья Петровна приобрела профессию машинистки и стала работать в одном из крупных ленинградских издательств. Вся жизнь Софьи Петровны была заполнена заботами о сыне и работой. Ей нравилась работа, нравилось общаться с людьми и чувствовать себя полезной. Она довольно быстро приспособилась к новой жизни и уже не представляла себе другой.

«Теперь уже Софья Петровна и понять не могла, как это она всю жизнь прожила без службы. Она вполне соглашалась с Колей, когда он толковал ей о необходимости для женщин общественно полезного труда. Да и все, что говорил Коля, все, что писали в газетах, казалось ей теперь вполне естественным, будто так и писали и говорили всегда».14

Короче говоря, она была вполне довольна своей жизнью.

«Единственное, чем она не интересовалась совершенно - это были последние известия о международном положении. Коля усердно рассказывал ей про немецких фашистов, про Муссолини, про Чан-Кай-Ши, она слушала, но только из деликатности. Усевшись на диван, чтобы прочесть газету, она прочитывала только происшествия и маленький фельетон "в суде", а на передовой или телеграммах неизменно засыпала, и газета падала ей на лицо».15

Так на протяжении первых глав Лидия Корнеевна рисует портрет женщины, ничем особенно не примечательной, честной труженицы, глубоко увлеченной работой, сыном, заботами по хозяйству и далекой от всего, что не входит в ее собственный мир.

О том, насколько Софья Петровна приспособилась к новой жизни, говорят такие штрихи: цветы, которые ей подарили 8 марта, она поставила

«... на Колин письменный стол, под полку с собранием сочинений Ленина, рядом с маленьким бюстом Сталина».16

Бесспорно этому способствовали люди окружающие Софью Петровну. Ее сын, воспитанный в советской школе и глубоко веривший в идеалы коммунизма, ее приятельница Наташа Фроленко, которая несмотря на свое тяжелое прошлое искренне сочувствовала Советской власти и очень расстраивалась, что ее не принимали в комсомол.

На работе Софью Петровну все уважали за хорошую работу и дома у нее все было в порядке - Коля закончил школу и поступил в институт. У нее были все основания гордиться им "красавец собой, здоровяк, не пьет и не курит, почтительный сын и честный комсомолец». 17

Как отличников учебы Колю и его друга Алика отправили на работу в Свердловск. И там он проявил себя как талантливый инженер, и о нем даже писали в газете.

Короче говоря, ничто казалось бы не омрачало ее жизнь, и она спокойно и с надеждой смотрела в будущее.

«Кто знает, годика через два, быть может и у нее будет такая же милая внучка. Или внук. Она уговорит Колю назвать ее внука Владлен - очень красивое имя! - а внучку Нинель - имя изящное, французское, и в то же время, если читать с конца, получается Ленин».18

И именно этот момент ее радостных дум о будущем выбрала Лидия Корнеевна, чтобы сообщить ей страшную новость: начались аресты врачей и среди них арестован доктор Кипарисов, старый сослуживец ее мужа.

Это ее поразило, она не могла понять, за что и почему был арестован этот «почтенный врач».19

Но из повести мы знаем, что это был не первый случай - после убийства Кирова

«... тоже было много арестов, но тогда сначала брали "каких-то оппозиционеров", а потом "бывших", всяких там фон баронов».20

Этими словами "каких-то","всяких там" Лидия Корнеевна подчеркивает, что хотя Софья Петровна знала об этом, но не придавала этому серьезного значения, она просто верила всему, что писали в газетах или говорили по радио. Она пассивно соглашалась с тем, что среди "бывших", которых выслали из Ленинграда, была ее старинная приятельница мадам Неженцева, с которой они учились вместе в гимназии.

«Вначале Софья Петровна была поражена, какое отношение мадам Неженцева могла иметь к убийству». 21

Но Коля объяснил, что Ленинград необходимо очистить от ненадежного элемента.

«А кто такая, собственно, эта твоя мадам Неженцева? Ведь ты сама помнишь, мама, что она не признавала Маяковского и говорила всегда, что в старое время все было дешевле... Ну хорошо, а врачи?»21

"Ну хорошо" - она соглашалась с этими доводами, хотя признание или отрицание поэта, или сравнение цен ни по каким стандартам нельзя считать опасной деятельностью.

Знала она и о процессе Каменева и Зиновьева, но это опять-таки было за кругом ее мира. И даже, когда она заинтересовалась процессом врачей, в ее сознании ничего не изменилось, она по-прежнему слепо верила каждому печатному слову и до глубины души возмущалась их деятельностью.

«Подумать только, эти негодяи хотели убить родного Сталина. Это они, оказывается, убили Кирова. Они устраивали взрывы в шахтах, пускали поезда под откос. И чуть ли не в каждом учреждении были у них свои ставленники».22

И при всем том, что она принимала все это за чистую монету, когда в числе жертв оказались люди, которых она лично знала, она не могла поверить, что они были теми злодеями, и считала, что их арестовали по ошибке. Она была уверена, что ошибка скоро разъяснится и их выпустят.

И в этих конкретных случаях ей нужно было доказательство их вины. Доказательством же вины для нее служило их осуждение судом.

Сейчас уже весь мир знает, что все эти суды были чистой фикцией, но тогда для таких, как Софья Петровна это было доказательством, потому что все они были уверены в справедливости той системы, в которой они жили. И у всех у них была одна философия "у нас зря не сажают".

Когда жена доктора Кипарисова сказала, что ее муж ни в чем не виноват, Софья Петровна с радостью подумала:

«Хорошо, что Кипарисов не виноват. Уже кто-кто, а жена знает. Я так и думала, что это просто недоразумение и ничто больше».23

Не могла она поверить и в вину своего директора Захарова.

«Наташа, вы верите, что Захаров виноват в чем-нибудь? Да нет, какая чепуха... Наташа, ведь мы-то знаем...»24

Эту раздвоенность, сумятицу в мыслях и чувствах людей, оглушенных ежедневной пропагандой прекрасно показывает Чуковская. Да и откуда было им, этим простым и честным людям понять, что в этой всенародной трагедии не было никакого смысла или логики, кроме политической борьбы за власть.

Потребовалось 20 лет и миллионы жертв, чтобы они узнали, что их "родной Сталин", которого они считали своим отцом, был всего лишь политическим маньяком, стремившимся к полному самодержавию. Но тогда в 30-ые годы они об этом не знали.

Арест сына круто перевернул всю жизнь Софьи Петровны. Теперь уже работа не занимала ее, она стала сторониться своих сослуживцев и даже в квартире она старалась не встречаться с соседями, потому что, хотя она знала, что ее сын невиновен и верила, что его арестовали по ошибке, и скоро выпустят, но другие, узнав, что он арестован, сразу поверят в его вину в силу той же простой формулы - "у нас зря не сажают".

Все свое время Софья Петровна проводила со своей приятельницей Наташей и другом сына Аликом, которые помогали ей узнать "правду" о сыне.

С точностью человека, лично прошедшего через эти муки, описывает Лидия Корнеевна новую жизнь Софьи Петровны. Как медленно, шаг за шагом втягивалась Софья Петровна совсем в другой мир, мир беспросветного отчаяния, из которого не было выхода.

Ее первое посещение тюрьмы:

«Она ничего не понимала здесь. Женщина, лежащая на лестнице, теперь какие-то глупые вопросы о латыше, о путевке... Ну при чем тут путевка? Ей казалось, что она не в Ленинграде, а в каком-то незнакомом, чужом городе. Странно было думать, что в тридцати минутах ходьбы - ее служба, издательство, Наташа стучит на машинке». 25

На протяжении последующих глав Лидия Корнеевна показывает, как медленно эти тридцать минут, разделяющие два разных мира, растягиваются в недели, потом месяцы, потом годы. Но и на перестройку сознания нужны годы.

То, чем жила Софья Петровна, во что верила, крепко сидело в ее сознании, и она цеплялась за это всеми силами. Стоя в очереди в тюрьме, она думала, что:

«Все эти женщины, матери, жены, сестры вредителей, террористов, шпионов! А мужчина - муж или брат, на вид они самые обыкновенные люди, как в трамвае или в магазине. Только все усталые, с помятыми лицами. Воображаю, какое это несчастье для матери узнать, что сын ее - вредитель».26

Через две недели Софья Петровна уже освоилась с технической стороной дела - когда надо записываться, как одеваться, понятными для нее стали многие слова, и она отличала в толпе людей тех, кто ехал к тюрьме.

И несмотря на то, что теперь она проводила свое свободное время около тюрьмы или прокуратуры, каждый день общалась с людьми у которых было то же самое горе, до нее все еще не доходило, что она одна из них. Она все еще верила, что

«... у нас невиновных не держат. Да еще таких патриотов советских, как Коля. Разберутся и выпустят».27

И хотя она твердо знала, что Коля "ни на что дурное не способен", ее все время мучила мысль, что "без причины ничего не бывает"8. Поэтому она несколько раз переспрашивала Алика, не поссорился ли с кем-нибудь Коля, не восстановил ли против себя кого-то. Ей нужно было что-то, за что можно было бы зацепиться, и тогда, ей казалось, она бы знала, что делать. А так кругом была стена, которую невозможно ни обойти, ни пробить. Эта стена разделяла ее с сыном и не было никакой возможности узнать, что же там происходит.

Ни на одну минуту не зашевелилось у Софьи Петровны сомнение, что может быть, что-то странное происходит вокруг. Хотя она слышала, как одна женщина в очереди сказала: "жди его - вернется! Кто сюда попал - не вернется". Софья Петровна хотела было бы ее оборвать, но не хотела связываться. Она слышала как Алик говорил с Наташей:

«Как вы себе мыслите, Наталия Сергеевна... - там в тюрьме все такие же виноватые, как Коля? Что-то в очереди все мамаши сильно смахивают на Софью Петровну».29

Не поверила Софья Петровна и жене своего бывшего директора, которую встретила в прокуратуре и которая на слова Софьи Петровны, что Коля не виноват, что его арестовали по ошибке, горько рассмеялась:

«... ха-ха-ха! по ошибке! - И вдруг слезы полились у нее из глаз, - тут, знаете, - все по ошибке». 30

И даже осуждение Коли на десять лет не вызвало у нее возмущения:

«Но ведь Коля сознался, Алик, сознался, поймите, Алик, поймите... - плача, говорила Софья Петровна».31

Софья Петровна относится к разряду людей, которые понимают все буквально и не умеют сопоставлять, анализировать и делать выводы.

Атмосфера вокруг нее все больше сгущалась; Наташу уволили с работы, Алика исключили из комсомола и лишили работы, и как оба ни старались, не могли заново устроиться. А затем последовал арест Алика и самоубийство Наташи. Все это прибило Софью Петровну, заставило ее сжаться, замкнуться, но не изменило ее уверенности, что Колин случай особый, что его (и только его) арестовали по ошибке.

«- Как вы думаете, - спросила Наташа, беря с полки книгу и сейчас же ставя ее на место - чем объясняется, что Коля сознался?

- Он просто не сумел доказать своего алиби, - пояснила Софья Петровна.

- Вы забываете Наташа, что он так молод еще.

- А почему Алика арестовали?

- Ах, Наташа, если бы вы знали, какие грубости он говорил при всех в очереди...» 32

Когда появились слухи, что арестованных выпускают из тюрьмы, Софья Петровна настолько была уверена, что Коля скоро вернется, что желаемое она приняла за действительное и всем рассказывала, что Колю уже выпустили, что он вернулся к себе на завод, и что после отпуска собирается жениться.

Но это эфемерное счастье продолжалось недолго. Она получила письмо от сына. В нем он писал:

«... мой приговор основан на показаниях Сашки Ярцева, помнишь, такой мальчик был у меня в классе? Сашка Ярцев показал, что он вовлек меня в террористическую организацию. И я тоже должен был сознаться. Но это неправда, никакой организации у нас не было. Мамочка, следователь Ершов бил меня и топтал ногами и теперь я на одно ухо плохо слышу...» 33

Письмо заканчивается так:

«Мамочка, делай скорей, потому что здесь недолго можно прожить ...».33

Но единственный урок, который за последнее время усвоила Софья Петровна, что некуда идти, и некого ей просить о помощи.

И вот на этой ноте безысходности и заканчивается повесть.

«Софья Петровна вытащила из ящика спички. Чиркнула спичкой и подожгла письмо с угла. Письмо горело, медленно подворачивая угол, свертываясь трубочкой. Оно свернулось совсем и обожгло ей пальцы. Софья Петровна бросила огонь на пол и растоптала ногой».

Эта тема наивности, непонимания происходящего удивительно разработана Л.К.Чуковской на образах второстепенных героев - от слепо верящих до тех, кто пытался понять и разобраться в происходящем.

К числу первых несомненно относится сын Софьи Петровны, Коля. Воспитанный в Советской школе, способный и честный мальчик, он был горячим патриотом и борцом за новое будущее. Он гордился тем, что его приняли в комсомол и тем, что товарищи по школе уважали и доверяли ему.

«- Сашка Ярцев обозвал Алика Финкельштейна жидом. Мы сегодня на ячейке постановили устроить показательный товарищеский суд. Знаешь, кого назначили общественным обвинителем? Меня!»

И чтобы подчеркнуть, насколько общая пропаганда и отношение к ней Коли влияли на Софью Петровну, Л.Чуковская объединяет это все вместе в одной фразе:

«- Да и все, что говорил Коля, все что писали в газетах, казалось ей вполне естественным, будто так и писали и говорили всегда».34

Коля был так убежден в справедливости революции, что считал совершенно нормальным, что в их старой квартире поселили несколько семей и они с матерью вынуждены были жить в одной комнате.

«Но, мама, разве это справедливо, чтобы Дегтяренко со своими детьми жили в подвале? А мы в хорошей квартире? Разве это справедливо? Скажи, - строго спрашивал Коля, объясняя Софье Петровне революционный смысл уплотнения буржуазных квартир».35

Честность и справедливость для Коли - это норма жизни и поведения. Он действительно был искренним и великодушным, хорошим товарищем и хорошим сыном. Все в его жизни складывалось удачно, он так же, как и Софья Петровна, был очень увлечен своей работой и о нем даже было напечатано в газете. Короче говоря, Колей могла гордиться не только Софья Петровна, но и вся страна. И хотя в отличие от Софьи Петровны, Коля внимательно следил за событиями, происходившими в мире и в стране, но поскольку все новости исходили из одного источника, у него не было возможности сравнивать и сопоставлять и он верил той единственной интерпретации, которая ему была доступна. И то, во что он верил, он защищал со всем пылом. Он считал нормальным, что из Ленинграда выслали старинную приятельницу Софьи Петровны мадам Неженцеву, только потому, что она была из дворян, и что Наташу не принимали в комсомол, потому что ее отец был до революции полковником и имел собственный дом.

«... несправедливость понятие классовое, и бдительность необходима. Все-таки Наташа из буржуазно-помещичьей семьи. Подлые фашистские наймиты, убившие товарища Кирова, не выкорчеваны еще по всей стране. Классовые бои продолжаются и потому, при приеме в партию и в комсомол необходимы строжайший отбор». 36

Поэтому вполне понятно, что к аресту сына Софья Петровна отнеслась, как к ужасной ошибке, в которой немедленно разберутся, Колю выпустят, и все станет на свои места.

Да и сам Коля отнесся к своему аресту, как к недоразумению.

«- Он быстро оделся и попросил меня завтра передать на завод, что его по недоразумению задержали и он, может быть, несколько дней прогуляет».

... рассказывает Софье Петровне Алик, и дальше он продолжает:

«... Коля ни за что не хотел взять с собой ни смены белья, ни полотенца, хотя прачка только что принесла.

- Зачем мне? Ведь я завтра, послезавтра вернусь».37

О том, что произошло с Колей, дальше мы узнаем только в последней главе из его письма к Софье Петровне. И самое поразительное, что даже там, в тюрьмах и лагерях, находясь среди таких же "предателей" и "террористов" люди верили в справедливость, и надеялись, что если они сумеют все объяснить "недоразумение" рассеется.

«- Я писал отсюда много заявлений, но все без ответа. Напиши от имени старой матери и в письме изложи факты... Мамочка, делай скорей, потому что здесь недолго можно прожить».38

К числу старающихся разобраться относятся Наташа, приятельница Софьи Петровны и Алик, друг Коли, одинокие ребята, которые вошли в семью Софьи Петровны.

Хотя у Софьи Петровны умер муж, но у нее был сын, которого она очень любила и о котором заботилась, а сын отвечал ей тем же, поэтому для этих ребят это была очень благополучная семья.

«В жизни Наташи были одни неприятности. Отец ее полковник, умер в семнадцатом году от разрыва сердца, - Наташе тогда едва исполнилось пять лет. Дом у них отняли и они вынуждены были переехать к какой-то парализованной родственнице. Мать ее была избалованная, беспомощная женщина, они жестоко голодали, и Наташа чуть ли не с пятнадцати лет поступила на службу. Теперь Наташа осталась совсем одна: мать в позапрошлом году умерла от туберкулеза, родственница скончалась от старости».39

У Алика

«... отец переплетчик в Виннице, куча ребят, бедность. Алик с малых лет живет в Ленинграде у тетки, а та, видно, не очень заботилась о нем: локти заплатанные, сапоги худые».40

Арест Коли для всех них явился полнейшей неожиданностью, и они дружно стали помогать Софье Петровне в ее борьбе за Колю.

На протяжении дней, недель и месяцев они сменяли друг друга в круглосуточных очередях в тюрьму или прокуратуру в надежде узнать что-нибудь о судьбе Коли.

Атмосфера в стране сгущалась. В газетах постоянно печатали о бесконечных предателях, о проводимых следствиях, о признаниях подсудимых.

Из-за глупой описки уволили с работы Наташу и она никак не могла найти себе новой работы.

Исключили из комсомола и сняли с работы Алика, за то, что он отказался отмежеваться от Коли.

Как честные искренние люди они думали и верили, что то что случилось с Колей или с ними, это были единичные случаи ошибок и несправедливости, но они не знали, да и на тот момент и не могли знать, что они явились жертвами хорошо налаженной машины по запугиванию, устрашению и уничтожению людей, что здесь не было никаких "ошибок" и "недоразумений", что целью этого дьявольского плана было заставить людей молчать, бояться всех и всего и тогда с ними можно было делать все что угодно.

Об этом периоде пишет дочь Сталина, Светлана Аллилуева.

«Это были годы, когда спокойно не проходило месяца - все сотрясалось, переворачивалось, люди исчезали, как тени».41

Жертвами оказывались люди самых разных слоев и национальностей, независимо от занимаемого положения и преданности революции, вспоминает Ю.Б.Марголин:

«Советская власть послала в лагеря массу интеллигентов, полуинтеллигентов, служащих, лавочников, купцов, мелких еврейских ремесленников».42

Причем страх настолько разобщал людей, что прямо не попавшие под колеса этой машины понятия не имели, что происходит. Они только знали из газет, что арестованные признавались в "преступлениях" и за неимением никакой другой информации верили этому безоговорочно.

«The effect of terror is produced, when a given proportion of group has been seized and shot. The remainder will be cowed into uncomplaining obedience. And it does not much matter, from this point of view, which of them have been selected as victims, particularly, if all or almost all are innocent»43, пишет R.Conquest.

Родственники же пострадавших сразу увольнялись с работ и высылались на поселения за связь с предателями. И люди на них смотрели косо и сторонились как прокаженных.

На судьбах Софьи Петровны, Коли, Наташи и Алика, Лидия Корнеевна показала машину террора в действии.

Как постепенно страх, недоверие, подозрительность входила в сознание людей пишет R.Conquest.

«Right through the Purge Stalin’s blows were struck at every form of solidarity and comradeship outside of that provided by personal allegiance to himself. In general, the Terror destroyed personal confidence between private citizens everywhere». 44

А.И.Солженицын в своей разоблачающей террор власти книге «Архипелаг ГУЛаг» пишет так об этой боязни и страхе.

«И вот в этом зловонном сыром мире, где процветали только палачи и самые отъявленные из предателей; где оставшиеся - честные спивались, ни на что другое не найдя воли, где тела молодежи бронзовели, а души подгнивали; где каждую ночь шарила серо-зеленая рука и кого-то за шиворот тащила в ящик - в этом мире бродили ослепшие и потерянные миллионы женщин, от которых мужа, сына или отца оторвали на Архипелаг. Они были напуганней всех, они боялись зеркальных вывесок, кабинетных дверей, телефонных звонков, дверных стуков, они боялись почтальона, молочницы и водопроводчика. И каждый, кому они мешали, выгонял их из квартиры, с работы, из города».45

Глубоко вошел страх и в сознание Софьи Петровны.

«Теперь она боялась дворника, который смотрел на нее равнодушно и все-таки суровым взглядом. Она боялась управдома, который перестал с ней раскланиваться (она больше не была квартуполномоченной, вместо нее выбрали жену бухгалтера) . Она, как огня, боялась жены бухгалтера. Она боялась Вали. Она боялась проходить мимо издательства. Возвращаясь домой после бесплодных попыток найти себе службу, она боялась, не ждет ли ее там повестка из милиции. Не вызывают ли ее уже в милицию, чтобы отнять паспорт и отправить в ссылку? Она боялась каждого звонка: не с конфискацией ли имущества пришли к ней?».46

Изменение настроения в Ленинградской редакции, где работала Софья Петровна и в квартире, где она жила, прекрасно передает изменение настроения в стране, а судьбы четырех главных героев отражают судьбы сотен тысяч, таких же простых и честных тружеников.

Так же как совершенно неожиданно арестовали Колю, так же был арестован директор редакции Захаров, а вслед за ним парторг Тимофеев. Так же как и Софья Петровна были запуганы, сломлены и жена директора Кипарисова и жена Захарова. Ни за что, ни про что были уволены с работы Наташа и Алик, но с такой мотивировкой ("отсутствие политической бдительности"), что они уже никогда не могли найти себе другую работу.

После того, как Софья Петровна на собрании заступилась за Наташу, отношение к ней на работе сразу изменилось.

«На работе она больше ни с кем не разговаривала. Даже бумаги, которые приносили ей для переписки, клала перед машинистками молча. И с ней никто не разговаривал».47

Теперь Софья Петровна существует как бы в двух мирах - в одном вымышленном, где Коля оправдан, вернулся к себе на завод, собирается ехать отдыхать, а потом и жениться и в другом реальном, в котором Коля осужден на 10 лет, в котором все привычное и знакомое рухнуло и она из моложавой, подтянутой женщины превратилась в больную старуху.

Эта двойственность ее существования повторяется и в ее мыслях - с одной стороны она знает, что Коля: не виноват, а с другой стороны она не может сомневатъся в правильности приговора.

Как раньше она всегда старалась отгородиться от всего, что потревожило или нарушило хорошо налаженный цикл ее мира, так и сейчас она все больше и больше отгораживалась от действительности и старалась жить внутри своего нового вымышленного мира.

Л. Чуковская так объясняет трагедию своей героини:

«... обобщить виденное и пережитое Софья Петровна неспособна; и укорять ее за это - нельзя, потому что для мозга рядового человека происходившее имело вид планомерно организованной бессмыслицы; как осмыслить нарочито организованный хаос? Да еще в одиночку: стеною страха каждый прочно отделен от каждого, пережившего то же, что он. Таких, как Софья Петровна, множество, миллионы, но когда из сознания народа изъяты все документы, вся литература, то каждый ум брошен сам на себя, на свой личный опыт и работает ниже себя».48

Но если Софья Петровна жила в своем вымышленном мире и ни за что не хотела, да скорее всего не могла взглянуть реальности в лицо, то Наташа и Алик жили в этом реальном мире и каждый из них по-своему старался разобраться в происходящем.

Наташа же и раньше по натуре была молчаливой, но после ареста Коли она замкнулась в себя еще больше.

«- На вопросы она отвечала "да", "нет" или "не знаю"».49

Но за эти месяцы видно много дум передумала эта молчаливая девушка.

В свой последний день перед смертью она впервые высказала свои сомнения:

«- Как вы думаете... чем объяснить, что Коля сознался? Можно сбить, запугать человека, но это в мелочах только.

Как можно было так сбить Колю, чтобы он сознался в преступлении, которого никогда не совершал? Этого я, как хотите, не пойму. И отчего все признались? Ведь всем женам говорят, что их мужья признались. Всех сбили».50

Чувство безнадежности, отвергнутости:

«...не плачьте обо мне, все равно я никому не нужна».51

непонимание того, что происходит, привели Наташу к самоубийству.

«Быть может, все наладится еще правильно и Коля будет дома, но я не в силах ждать, пока наладится. Я не могу разобраться в настоящем моменте Советской власти».52

В отличие от Наташи, Алик обычно думал вслух. После первых же нескольких дней, проведенных в очередях около тюрьмы, он подошел к Наташе:

«Как вы себе мыслите, Наталья Сергеевна - спросил он, прямо глядя на нее из-под очков блестящими глазами - там в тюрьме, все такие же виноватые, как Коля? Что-то в очереди все мамаши сильно смахивают на Софью Петровну».53

Он громко возмущается тем, что ни его, ни Наташу нигде не принимают на работу:

«Волчий паспорт, так я понимаю, выдали нам. Ну и мерзавцы! И откуда это вдруг столько сволочей всюду набралось? - вскипел Алик». 54

Это его выражение - "вдруг столько сволочей всюду набралось" - показывает, что Алик не считает свой и Наташин случай единственным примером, недоразумением. Он обобщает, и где-то может быть, интуитивно, чувствует общее направление. Посему не удивительно, что ему единственному из них приходит в голову мысль, что может быть виноваты не те кого судят, а те кто судит.

«- Колька Липатов - террорист - захлебнулся от возмущения Алик, - сволочи - вот сволочи. Да это же курам на смех! Знаете, Софья Петровна, я начинаю думать так: Это какое-то колоссальное вредительство. Вредители засели в НКВД - вот и орудуют. Сами они там враги народа».55

Однако, хотя у него уже зародилось сомнение, но одно осталось неизменным - его вера в Сталина.

«- Я теперь одного хотел бы: поговорить с глазу в глаз с товарищем Сталиным. Пусть объяснит мне - как он себе это мыслит».56

Но и в этом его обвинить нельзя. Тысячи образованных людей были уверены, что Сталин ничего не знает, а все делают его помощники и заместители. Об этой глубокой вере в Сталина пишет Е.С.Гинзбург своей книге «Крутой маршрут»:

«- Да ведь я должна партии свою правоту доказать! Что же я, коммунистка, от партии прятаться буду... Умру, а докажу! В Москву поеду. Бороться буду...» 57

И H. Montmogery Hyde в своей книге, ”Stalin. The History of a Dictator” пишет о вере писателей в Сталина.

«One night during the winter 1937-1938, while taking his wife’s dog for a run, Ehrenburg encountered another fellow writer, Boris Pasternak, in the street outside the apartment house. Pasternak waved his arms about, gesticulating as he stood between the snow drifts. -If only someone would tell Stalin about it! he exclaimed.

Like Ehrenburg, Pasternak at first believed that the person responsible for the terrible course taken by the purge, particularly in liquidating so many members of the Soviet intelligentsia, was the NKVD chief Yezhov, who indeed has given his name to the period. So too did Babel».58

«From 1935 until 1953 Stalin's leadership, cemented by blood and intimidation, remained unchallenged and the official religion of the omnipotent Communist State and its prophet, later designated as "the cult of personality," triumphed on all fronts».59

Книга «Софья Петровна» заканчивается 1939 годом и мы ничего не знаем, как не знала Лидия Корнеевна в то время о дальнейшей судьбе своих героев.

По словам Лидии Корнеевны:

«Софья Петровна делает попытку верить одновременно и прокурору и сыну, и от этой попытки повреждается в уме».60

Софья Петровна пыталась всем одновременно верить; у нее было желание не понимать ничего вокруг, только беду своего сына, но остались в душе все беды всех друзей. Письмо сына отняло у нее всякую надежду на его возвращение и ее горький опыт хождения между тюрьмой и прокуратурой научили ее, что ей негде искать защиты.

«Пойти к прокурору Цветкову? Нет. К защитнику? Нет». 61

Хранить такое письмо было опасно. Опасно для нее самой и опасно для Коли.

Слова Колиного письма: "Мамочка, следователь Ершов бил меня...", стояли у нее перед глазами. Может быть, это было той последней каплей, которая отрезвила ее. И она поняла, что она - одна. Сжигая письмо, она сжигала свою раздвоенность.

«Софья Петровна бросила огонь на пол и растоптала ногой». 62

Что случилось дальше с Софьей Петровной, трудно сказать. О судьбах же Коли и Алика мы косвенно узнаем из второй книги Лидии Корнеевны «Спуск под воду», которая является логическим продолжением повести «Софья Петровна».

Мы не знаем, выжили ли Коля и Алик, но из рассказов Билибина мы узнаем, через что им пришлось пройти. (Кстати, в «Процессе исключения», Лидия Корнеевна пишет, что Коля "заслужил приговор 10 лет дальних лагерей без права переписки")63. Это ошибка. В повести написано, что он получил просто "10 лет дальних лагерей". Кроме того, из повести «Спуск под воду» мы знаем, что "10 лет без права переписки" означает расстрел, а Коля прислал Софье Петровне письмо из лагеря.

Обе повести правдиво, бесхитростно рассказывают о том, что Лидия Корнеевна сама пережила.

И читая эти книги вместе, одну за другой, видишь поразительную связь между ними.

Они представляют собой своеобразную историю советского общества, которое за время происходящих событий (30-40 гг.), превратилось в «сформировавшееся и окостеневшее полицейское государство, где люди живут в атмосфере всеобщей покорности и молчания, лжи, страха, подозрительности и недоверия».64

Различие между этими повестями заключается в том, что события в первой книге показаны глазами Софьи Петровны, которая была не в состоянии понять происходившее. И хотя таких как она было множество, но...

«Стеною страха, каждый прочно отделен от каждого, пережившего то же, что он... каждый ум брошен сам на себя, на свой личный опыт и работает ниже себя».65

Главная же героиня второй повести, Нина Сергеевна, человек не только умный и высокообразованный, но и думающий. Пережив то же, что и Софья Петровна, и будучи такой же одинокой, она пыталась разобраться. Может быть она не знала всего, - "все", стало доступно людям лишь много лет спустя, но она чувствовала фальшь, и поэтому вся эта лавина лжи, которая обезоруживала всех, не оказывала на нее влияния. Ее ум не работал "ниже себя".

Все действие повести Спуск под воду занимает 26 суток - срок, который Нина Сергеевна проводит в доме отдыха писателей. Эти 26 суток исторически реальны: первая неделя февраля - начало марта 1949 года - начало кампании по борьбе с космополитизмом.

Нина Сергеевна приезжает в дом отдыха, "чтобы опомниться, встретиться с самой собой", чтобы превратить память об августе 37 года в книгу.

Дом отдыха для нее - место работы, где впервые после войны она живет в комнате одна, "как будто у себя в доме в Ленинграде" 66, сидит за письменным столом, который не надо три раза превращать в обеденный, работает в тиши, и мысль или догадка лягут на бумагу, не перееханные, не изувеченные чьими-то словами на коммунальной кухне.

«Литвиновка - дом творчества под Москвой. Кто из писателей не знает о нем. Подлинное его название - Малеевка. ... Лидия Корнеевна любила Малеевку. Я не раз видел ее возле речки Вертушинки, седую, молчаливую, близорукую, почти никогда не улыбающуюся», 67

рассказывает в своей книге Свирский.

И сама Лидия Корнеевна пишет радостно о Малеевке в своем дневнике 68.

В доме отдыха Нине Сергеевне хочется хоть на время уйти от всего, чего она боится, - каждого звука, каждого взгляда. Ей нужно, чтоб хоть на время между памятью и миром стала "толща воды, сохраняющая душу от вторжения". 69

С людьми встречаться ей совсем не хочется, но единственное, что ей нужно - встретить вестника "оттуда" - из лагеря; только живой свидетель может рассказать продолжение и конец того ужаса, который она носит в себе с 37 года, когда увели мужа.

У нее есть предчувствие и надежда встретить "вестника" именно здесь в доме отдыха писателей.

Предчувствие Нины Сергеевны сбылось: она услышала такие подробности о лагере, которые никаким творческим воображением не додумать. Желание свое - написать о 37 годе Нина Сергеевна тоже осуществила: она кончает повесть "Фонари" задолго до окончания санаторного срока.

Не сбылось другое желание - не отвлекаться на настоящее, не разговаривать с людьми.

Люди, с которыми встретилась за эти 26 дней Нина Сергеевна тоже вестники - пусть не "оттуда" - из лагеря, но их "мирные" вести не менее страшны, чем лагерные. А события, которые невозможно не заметить, даже живя в благоустроенном тихом доме отдыха, столь же страшные, как в 37.

Спуск под воду - уйти от времени - в свою беду, в прошлое, и только прошлое понять и объяснить - не состоялось. Героиня не сумела замкнуть слух перед современностью. И в этом ее победа. Повесть о прошлом и дневниковые записи настоящего составили неделимое единство.

В первый же вечер, спустившись в гостиную, где томились от отдыха писатели и не писатели, чьи-то жены и чьи-то любовницы, Нина Сергеевна разворачивает сначала «Правду», потом «Литературную газету» ("надо же читать газеты!") и просматривает сначала статью о подъеме сельского хозяйства, потом о взлете шахматного мастерства, затем "о советской литературе на подъеме". Глаз скользит по шаблонным звонким фразам, по шрифту, статьи не трогают ни мысли, ни чувства.

«А может быть, - думает Нина Сергеевна, - я потому ничего не могу узнать никогда из газет, что в сущности, хочу знать только одно, а про это одно там как раз не пишут?»70

Она, вероятнее всего, себя обманывает. Нина Сергеевна мало похожа на анекдотического героя, который 60 лет разворачивает «Правду» на первой странице, чтобы прочитать "тот самый некролог". Как все, она открывает газету и прислушивается к радио в ожидании новой беды.

И действительно ее наметанный всеми бедами глаз среди всего бессмысленного потока вырывает тревожный абзац о Пастернаке, «... который чуждается великих свершений народа и предпочитает заниматься самокопанием».71 в статье, написанной никто не припомнит кем, «цитировались стихи поэта и говорилось, что непонятно».72

Это сигнал боевой тревоги, по которому каждый в доме отдыха занимает соответствующую позицию: Нина Сергеевна немедленно встает на защиту поэта; Билибин, ее "вестник", вслух при всех осторожно и неопределенно поддакивает, а наедине "бодрым голосом" извиняется перед Ниной Сергеевной:

«... нехорошо, некрасиво было с нашей стороны так говорить о вашем любимом поэте. Но все-таки мы достойны снисхождения: мы ведь не знали, что вы его так любите... И я должен признаться, что в ваших словах много верного».73

Сотрудник «Литературной газеты», который на отдыхе газет не читает, услышав в пересказе, что "Пастернака опять пробрали", "с мягким укором" говорит:

«И на самом деле, он как-то очень непонятно пишет ... О смысле не думает. Заумь».74

Журналист из "Литературки" совсем не подлец. И лицо у него "доброе, ребяческое", и сам он "милый", "мягкий". И он не сразу бросается со всеми разоблачать и уничтожать, наоборот, он сначала защищает, и лишь потом (неловко отмалчиваться, когда все дружно поносят и бьют, да и редактор будет недоволен) присоединяется к кампании, да еще, конечно, с партийной самокритичностью:

«Товарищи, я должен по прямому, по партийному признать, что с большим запазданием, только в последние дни, благодаря острой критике со стороны партийной печати, спала с моих глаз пелена, возникшая благодаря приятельству».75

«Зачем ему все это? - спрашивает себя Нина Сергеевна - Человек как человек, и вдруг начинает дудеть в одну дуду с негодяями... И сам он говорил мне еще три дня назад, что эти критики (из Всероссийского Театрального общества) отличные знатоки театра».76

«Что поделаешь... Жена, дети... - со вздохом оправдывает журналиста, страдающий астмой толстяк из редакции еврейского журнала «Эмес», у которого немцы сожгли жену и двоих детей в Минске - знаете, человек семейный не может рисковать». 77

Нина Сергеевна объясняет поступок журналиста менее мирно: за роскошную шубу и палку с набалдашником милый ребячливый журналист поверит и в антинародную деятельность, и в антипатриотическую сущность, и в связи с Америкой, и в глубокие корни, которые пустил сионизм.

Идет подготовка к послевоенной чистке. Метод испытан еще в тридцатые годы - начинать с идеологической войны. Основной дух всей кампании - удар по западникам, разоблачение "низкопоклонников", "космополитов", "перерожденцев" в литературе, искусстве, философии и истории. Основной лозунг – исключительный приоритет русских во всех науках и искусствах. И уже пестрят газетные заголовки: «Космополиты из журнала «Театр», «Космополит о замечательном советском актере». Нина Сергеевна в одиночестве прочитывает газеты от строки до строки» 78. Об идеалистах и формалистах, о матерых представителях компаративистской школы, о яростных сторонниках всего иноземного, скрывших свои нерусские фамилии Зеликсонов, Шнеерсонов под русскими псевдонимами Зеленин, Шумилов, чтобы злостно, на протяжении всей своей жизни протаскивать уничтожающие достоинство советского человека теорийки, засорять головы советской молодежи антипатриотическими, антинаучными утверждениями.

Все эти слова:

«... стаей кололи мозг, как давно застрявшие там занозы, впивавшиеся теперь глубже и глубже». 79

Все это она уже читала тогда: те же уничижительные суффиксы: «индейка», «школка», те же бранные эпитеты: матерый, идейно-порочный, те же комбинации значков, как в 37 году.

Нина Сергеевна знает по прошлому опыту, что

«во всем этом нет ни грана правды. Ведь это готовые клише, а не мысли. Слышно по однообразию: по расстановке слов... по синтаксису... тону... интонации».80

А вокруг нее все стараются как-то логично объяснить себе происходящее, оправдать историческую закономерность новых погромов и чисток: и сытый Клоков, сотрудник одного из московских журналов, и "несмышленная голова" Векслер, и круглая дура Людмила Петровна. Нина Сергеевна чувствует, что все это ложь, но и она не умеет объяснить, почему, для чего, зачем. Она после своей несдержанной защиты Пастернака даже рта не открывает в гостиной. Только наедине с Билибиным она чуть выговаривается, но он вразумительно объясняет ей бессмысленность и рискованность споров на все эти темы: во-первых если партийное начинание, то оно может быть только правильным; во-вторых, кто не поддерживает, тот против партии; в-третьих, тот, кто не поддерживает, ставит в тяжелое положение окружающих, которым и доносить не хочется, и не доносить невозможно.

«Нет уж, Нина Сергеевна, увольте! Нельзя быть такой несдержанной! Пощадите себя да и нас грешных. Нельзя! - заканчивает он». 81

На глазах Нины Сергеевны начинаются новые аресты: ночью приезжает машина и увозит Векслера, еврейского поэта, сражавшегося в ополчении под Москвой и потерявшего 18-летнего сына на Украинском фронте; молодящаяся сестра-хозяйка Людмила Павловна по секрету рассказывает ей свою беду: сестру посаженную в 37 г. за "интеллигентного" мужа, а потом выпущенную и получившую право жить во Владимире (в Москву обратно не пускали), снова забрали как и всех повторников.

Нет, и это не заставляет Нину Сергеевну заговорить, правда, повесть свою о 37 годе она заканчивает быстро.

Что отличает эту повесть от «Софьи Петровны»? Последняя писалась по кровавым следам арестов, новая - издалека в начале новой волны арестов.

"Повторники" умнее, первое оцепенение перед внезапностью беды прошло, можно обдумывать прошлое, сравнивая его с настоящим. Софья Петровна видела и слышала, удивлялась и надеялась, что ее-то сына это все не коснется. Она помешалась от ужаса перед необъяснимым.

У Нины Сергеевны есть объяснение: это делается специально, страх дрессирует, делает пассивным и готовым на все.

Мы, читающие советологов - Авторханова, Солсбери, Бажанова, Амальрика, - мы с трудом называем это объяснением. Но у Нины Сергеевны нет никаких исторических документов; одни лишь свои воспоминания, газеты и радио, да скупые рассказы очевидцев.

Солженицын пишет об этом времени:

«Ничего друг другу не сообщая, не вопя, не стеня, и ничего друг от друга не узнавая, мы отдались газетам и казенным ораторам». 82

Всего два раза слышала от людей "оттуда": один раз в 40-ом году ее подруга рассказала ей про допрос со слов своей двоюродной сестры, а той под клятвой рассказал один человек, выпущенный в 39, когда Сталин заменял Ежова Берией и декорировал свое участие в терроре осуждением "незаконно применяемых методов ведения следствия", второй раз - встреча с человеком, которого из лагеря вызволила война.

Много ли из этого узнаешь? Как били, били и еще раз били на допросах, как стреляли в затылок на переходах, как живые отрезали от трупов мышцы и съедали их, что значила фраза "десять лет без права переписки". Но и от этих рассказов очевидцев память становится умнее. Нина Сергеевна вспоминает, что очередь перед "Крестами" (ленинградской тюрьмой) была разнонациональной и в основном молодой: убивали не только своих же, при советской власти выучившихся советских работников, или дореволюционную интеллигенцию (как это описано в «Софье Петровне»), но и финнов из под ленинградских деревень, начав в 1937 г. готовиться к финской кампании 1939 года.

«Рискала ночью наша деревне русовик и всех мужчин увезли - объясняет в тюремной очереди молодая белокурая женщина с грудным младенцем на руках».83

Финка в очереди помнится Нине Сергеевне так отчетливо, потому что была в ней отчаянная собранность: она издалека приезжала к "Крестам", выстаивая с четырехмесячным младенцем на руках по 16 часов, чтобы пробиться к тюремному окошечку, услышать: "дело вашего мужа ведется"; у нее на руках умирает дочка, а она стоит в толпе, боясь пропустить очередь.

Но может быть, эта финская женщина, как и старуха-еврейка, так ярко встали в памяти под влиянием других, уже не лагерных рассказов Билибина.

Еврейский поэт Векслер, воевавший в 41 г. под Москвой в народном ополчении, водит Нину Сергеевну по деревне Быково, где было когда-то 39, а осталось 9 домов и объясняет ей, как сначала он не понимал:

«... зачем надо было бросать в бой необученных невооруженных людей? Ведь тогда столько интеллигенции погибло! Она могла бы пользу приносить» 84 и лишь через несколько лет осознал всю гениальность сталинского плана обороны Москвы:

«Сталин бросил в бой необученных, а пока подоспели резервы, Москва была спасена».85

«И уничтожение редакции еврейского журнала «Эмес» тоже необходимо для спасении Москвы? - хотела спросить, но не спросила Нина Сергеевна. - И клевета на критиков. И раздувание антисемитизма»? 86

Второй рассказ тоже о войне и ее последствиях слышит Нина Сергеевна от быковской девушки. Она работает уборщицей. В деревне в войну немцы полтора года стояли. Теперь, после войны на всех, кто "из оккупированной местности", клеймо, не дающее право ни уехать из деревни, ни учиться, ни работать в городе.

Нина Сергеевна была в избе, где живет девушка: в избе грязные тряпки, грязные крынки и во всю мочь над тряпками и немытыми детьми орет круглый рупор:

«Опираясь на огромную помощь партии и правительства в техническом оснащении сельского хозяйства, в текущем году в небывало короткие сроки.. Вид у комнаты такой, будто в ней только что побывали воры, все как есть вынесли, а оставшийся хлам разбросали: на полу осколок зеркала, на столе - засаленные подушки без наволочек».87

Нине Сергеевне нечего сказать девушке, она только думает:

«Чем же они виноваты, что армия, уходя, отступая, бросила их на милость врага - и какого! Гитлер не Наполеон. Их бросили, и они же теперь виноваты. Ведь это при Наполеоне гордились: пол-России отдать, а потом взять обратно: мирные люди целы. А ведь тут, отступая оставили Лелькину маму и Лельку впридачу, оставляли не кому-нибудь - убийцам. Лес и поле отнимешь обратно, а людей? Сколько таких вот Лелек и мам не досчитались после победы! Убийц прогнали. А на Лельке клеймо: "была в оккупации". И она, и ее мама, и ее "двоюродная" теперь не полноценные граждане... От анкеты никуда не денешься: анкета - шлагбаум, опущенный перед их жизнями».88

Молодая финка, ополченцы под Москвой, клейменные оккупацией - все это не лагерные свидетели, но столь же страшны их рассказы, как и билибинские. И они обвиняют мажорные передовицы об улучшении, успехах, победах, они как раз в том, что Нина Сергеевна всю жизнь хочет увидеть открыто напечатанным.

Особое место в повести и в жизни Нины Сергеевны занимает Билибин. Он доверяет Нине Сергеевне и за долгие часы совместных прогулок рассказывает многое из своей долагерной, лагерной и военной жизни.

Отец его был генералом царской армии, сам же он недолго учился на юридическом факультете, потом "ушел в революцию": сблизился с эсэрами, в Гражданскую воевал - против белых, против Деникина - сначала в партизанском отряде, потом в Красной Армии. В 35 году начал писать. Потом в 37, в мае, за лишнее словцо в приятельской компании, его посадили:

«Кто-то донес - и пошло... Всех тягали. Один уперся, двое подтвердили. И сломана жизнь».89

Пять лет лагерей: сначала лесоповал, потом шахта, потом легкая работа - закапывать мертвецов. Потом война, в 50 лет у него стенокардия, он ходит, посасывая нитроглицерин.

Сейчас он вполне преуспевающий писатель, который печатается в «Знамени». Только что закончил новый роман, посвященный сибирским угольным шахтам, технически-прогрессивным способам разработки породы, внедрению механизации. С производственным конфликтом тесно переплетается семейный разлад. Роман этот уже почти принят в «Знамени», просили только слегка "расширить парторга"...

Билибин приехал в дом отдыха, чтобы в творческой тиши "расширить парторга". Делает он это трудолюбиво, по 6 часов в день, а потом потрудившись для «Знамени», по несколько часов гуляет и разговаривает с Ниной Сергеевной и рассказывает ей про угольные шахты без парторгов, производственных и семейных конфликтов.

Нина Сергеевна ждет встреч с Билибиным, ждет его рассказов, она знает, что с нею он искренен, что ей одной он говорит настоящим непритворным голосом. Со всеми другими он воспитанный, сдержанный, осторожный, - чужой.

Нина Сергеевна с самого начала заметила и потом не упускала случая отметить, что "лицо его" в каждом повороте - другое, что голос его то заглушён, то чуть тронут печалью, что зная обо всем больше всех и понимая все происходящее лучше других, он молчит. Для Нины Сергеевны такое поведение приемлемо: зная правду - молчать о ней в разговорах и в литературе. Принимает она и сюжетную двуликость для избранных (в настоящем это она одна, в будущем - ее дочь Катенька, деревенские девочки Тоня и Лелька, еще позже - задуренная жизнью Людмила Петровна и несмышленый Векслер) - про лагеря, а для «Знамени» вполне сойдет про шахтерское соревнование. Не приемлемым оказывается только одно - сплетение правды (выстраданной самим Билибиным и доверенной лишь немногим) с ложью для «Знамени»; Билибин - считает Нина Сергеевна - оболгал правду и предал память о погибших.

«Почему у вас не хватило достоинства промолчать? - спрашивает Нина Сергеевна Билибина, возвращая ему рукопись. Всего только промолчать? Ведь от вас никто этого не требовал... Неужели.. из уважения к тем... кого вы засыпали землей... вы не могли как-нибудь иначе зарабатывать себе на хлеб с маслом?... Чем-нибудь другим. Не лесом. Не шахтой. Не ребенком - тамошним. Не... заиканием вашего друга»?90

Какова собственная позиция героини? Живя в страшном мире от беды до беды, она твердо верит в то, что памяти нельзя солгать, что собственное ее назначение записать и запомнить события такими, какими они были, чтобы молодое поколение - ее дочь Катенька, Тоня и Лелька - не выросли в неведении, чтобы запутанные головы Людмилы Павловны и Векслера разобрались в том, что к чему. Она пишет книгу, зная, что ни одно издательство не примет ее, да и сама она побоится отдать рукопись в издательство.

Пишет, как многие советские писатели, в стол, в слабой надежде "найти братьев" - не теперь, так в будущем, там, в неизвестной дали"91. Лидия Корнеевна, вложившая в уста героини собственную надежду, говорит позднее о себе, что писать правду ей страшно, но не писать и не запоминать правду не позволяет совесть. И главное, если выбрать такой путь,

«... то труднее и страшнее не писать, чем писать. Писать облегчение».92

В этом Нина Сергеевна очень похожа на создавшую ее Л.К.Чуковскую.

Возвращаясь к биографии писательницы, следует отметить, что послевоенные годы оказались следующим шагом в творческой позиции Лидии Корнеевны: писатель не может не быть просветителем, писатель не имеет права на фальсификацию чувств и мысли, писатель не смеет лгать.

«Память - драгоценное сокровище человека, без нее не может быть ни совести, ни чести, ни работы ума». 93

Сноски:

1. Чуковская Л. «Опустелый дом», «Пять континентов», Париж, 1965г., стр. 8.

2. Там же стр. 7.

3. Чуковская Л. «Процесс исключения» YMCA Press, Paris, 1973 г., стр. 10-11.

4. Солженицын А. «Архипелаг ГУЛаг», III-IV, YMCA Press, Paris, 1973 г., стр.627.

5. Там же стр. 627.

6. Чуковская Л. «Процесс исключения» YMCA Press, Paris, 1973 г., стр. 13.

7. Там же стр. 9.

8. Солженицын А. «Бодался теленок с дубом. Очерки литературной жизни», YMCA Press, Paris, 1975 г., стр. 26.

9. Медведев Ж. «Лживый детектив в газете «Советская Россия», «Новый Журнал», №114, Нью-Йорк, 1974г., стр. 232.

10. Чуковская Л. «Софья Петровна», От редактора, «Новый Журнал», №82, Нью-Йорк, 1966 г., стр. 5.

11. Чуковская Л. «Опустелый дом», От издателя, «Пять Континентов», Париж, 1965 г., стр. 6.

12. Чуковская Л. «Процесс исключения» YMCA Press, Paris, 1979 г., стр. 18.

13. Мальцев Ю. «Вольная русская литература 1955-1956 г.», «Посев», Франкфурт-на-Майне, 1976г., стр. 209.

14. Чуковская Л. «Опустелый дом», От издателя, «Пять Континентов», Париж, 1965 г., стр. 25.

15. Там же стр. 30.

16. Там же стр. 31.

17. Там же стр. 33.

18. Там же стр. 46.

19. Там же стр. 48.

20. Там же стр. 47.

21. Там же стр. 48.

22. Там же стр. 49.

23. Там же стр. 55.

24. Там же стр. 58.

25. Там же стр. 69.

26. Там же стр. 70.

27. Там же стр. 80.

28. Там же стр. 80.

29. Там же стр. 81.

30. Там же стр. 101.

31. Там же стр. 105.

32. Там же стр. 131.

33. Там же стр. 134.

34. Там же стр. 137.

35. Там же стр. 26.

36. Там же стр. 59.

37. Там же стр. 79.

38. Чуковская Л. «Опустелый дом», От издателя, «Пять Континентов», Париж, 1965 г., стр. 134.

39. Там же стр. 20.

40. Там же стр. 33.

41. Аллилуева С. «Двадцать писем к другу» Hutchinson of London, 1967, стр. 133.

42. Марголин Ю. «Путешествие в страну ЗЭКА», Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1952 г., стр. 48.

43. Conquest R. ”The Great Terror”, Collier MacMillan, Stalin?s purge of the thirties, Toronto, Ontario, 1970, стр. 78.("Террор производит эффект, когда определенная группа схвачена и расстреляна. Оставшая же доведена до состояния скотского безропотного повиновения. С этой точки зрения совсем не имеет значения, кто именно выбран в жертвы, особенно, когда все, или почти все, невиновны." - пер. наш).

44. Там же стр. 282.("На протяжении всех сталинских Чисток, удары были направлены на любую форму солидарности и товарищества, за исключением той, что была направлена на личную преданность ему. Террор, в общем, уничтожил повсюду доверие между частными гражданами". - пер. наш).

45. Солженицын А. «Архипелаг ГУЛаг III-IV YMCA Press, Paris, 1974, стр. 639.

46. Чуковская Л. «Опустелый дом», «Пять континентов», Париж, 1965 г., стр. 118.

47. Там же стр. 110.

48. Чуковская Л. «Процесс исключения» YMCA Press, Paris, 1979 г., стр. 10.

49. Чуковская Л. «Опустелый дом», «Пять континентов», Париж, 1965 г., стр. 81.

50. Там же стр. 112.

51. Там же стр. 120.

52. Там же стр. 120.

53. Чуковская Л. «Опустелый дом», «Пять континентов», Париж, 1965 г., стр. 81.

54. Там же стр. 97.

55. Там же стр. 105.

56. Там же стр. 105.

57. Гинзбург Е. «Крутой маршрут», Arnaldo Mandatori, Ed. Milano, 1967, стр. 31.

58. Hyde M. «Stalin. The history of a dictator» Rupert Hart Davis, London, 1971, стр. 367. ("Однажды зимой 1937-1938, прогуливая собаку своей жены, Эренбург встретил другого писателя, Бориса Пастернака, на улице рядом с их домом. Пастернак размахивал руками, стоя посреди снежного шторма: - Если бы только кто-нибудь рассказал Сталину об этом! - воскликнул он. Как и Эренбург, Пастернак сначала верил, что отвественным за ужасное направление, которое приняла чистка, в особенности, за ликвидацию такого числа представителей советской интеллигенции, был начальник НКВД Ежов, который фактически и дал название этому периоду. Бабель так же верил в это." - пер. наш).

59. Slonim M. «Soviet Russian Literature. Writers and problems (1917-77)» University Press, Oxford London, New York, 1977, стр. 239.("С 1935 по 1953, правление Сталина, сцементированное кровью и унижениями, оставалось единственной и непоколебимой официальной религией всемогущего Коммунистического Государства и его пророка, позднее получившее название "культа личности", победоносно шествовало на всех фронтах". - пер. наш).

60. Чуковская Л. «Процесс исключения» YMCA Press, Paris, 1979 г., стр. 10.

61. Чуковская Л. «Опустелый дом», «Пять континентов», Париж, 1965 г., стр. 136.

62. Там же стр. 137.

63. Чуковская Л. «Процесс исключения» YMCA Press, Paris, 1979 г., стр. 10.

64. Мальцев Ю. «Вольная русская литература», «Посев», Франкфурт-на-Майне, 1976 г., стр. 8.

65. Чуковская Л. «Спуск под воду», Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1972 г., стр. 8.

66. Чуковская Л. «Спуск под воду», Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1972 г., стр. 8.

67. Свирский Г. «На лобном месте. Литература нравственного сопротивления (1949-1976 гг.)», «Новая литературная библиотека», 1979 г., стр. 309.

68. Чуковская Л. «По эту сторону смерти» (Из дневника 1936-1976 гг.)», YMCA Press, Paris, 1978, стр. 80.

69. Чуковская Л. «Спуск под воду», Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1972 г., стр. 35.

70. Там же стр. 23.

71. Там же стр. 24.

72. Там же стр. 26.

73. Там же стр. 28.

74. Там же стр. 27.

75. Там же стр. 69.

76. Там же стр. 77.

77. Там же стр. 77.

78. Там же стр. 69.

79. Там же стр. 69.

80. Там же стр. 91.

81. Там же стр. 105.

82. Солженицын А. «Архипелаг ГУЛаг III-IV YMCA Press, Paris, 1974, стр. 622.

83. Чуковская Л. «Спуск под воду», Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1972 г., стр. 93.

84. Чуковская Л. «Спуск под воду», Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1972 г., стр. 105.

85. Там же стр. 105.

86. Там же стр. 105.

87. Там же стр. 107.

88. Там же стр. 86.

89. Там же стр. 105.

90. Там же стр. 121.

91. Там же стр. 37.

92. Чуковская Л. «Записки об Анне Ахматовой», т. 2, 1952-1962гг., YMCA Press, Paris, 1980, стр. 455.

93. Чуковская Л. «Открытое слово», Хроника, Нью-Йорк, 1976 г., стр. 45.


ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ