ИС: Published by University of Melbourne
ДТ: 1987

Lydia Korneevna Chukovskaya. Her Life and Work by Bella Hirshorn.

Глава 3 "Critical articles"

III


Детская литература

(выступление на Всесоюзном совещании по детской литературе 16 января 1936 г.)


Для того, чтобы лучше понять и правильно оценить выступление Л.Чуковской на Всесоюзном совещании, посвященном вопросам детской литературы (1936г.), надо прежде всего знать взаимоотношения между государством и писателями, сложившиеся к моменту проведения этого совещания.

Одной из главных целей Коммунистической партии является воспитание масс посредством литературы.

Таким образом, литература является проводником государственной политики. Коммунистическая партия прекрасно поняла, что правильно направленная и контролируемая литература является лучшим средством пропаганды. И в 1934 г. после создания Союза Советских писателей контроль партии над литературой стал абсолютным.

Партия внедряла социалистический реализм, согласно которому автор описывает не ту жизнь, которая существует, а ту, которая должна быть, ту, которая отражает идеологию Коммунистической партии. Естественно, что и критика находилась под тем же самым контролем, что и литература. Ее роль сводилась к разбору литературных произведений в основном с точки зрения идеологии.

С этой стороны несомненный интерес представляют выступления на Всесоюзном совещании 1936 года, посвященном детской литературе, в работе которого принимала участие Л.К.Чуковская.

Показательно, что тон совещанию писателей задал Секретарь ЦК ВКП(б) А.Андреев.

Он дает наставления писателям, что писать, как писать, кому писать.

«Наши советские писатели, которые пишут большие вещи, должны быть обязательно привлечены к творчеству и в области детской литературы. Может ли такой писатель, который прекрасно пишет роман для взрослых читателей, создавать детские рассказы или детские повести? Безусловно может!» 1

И дальше, цитируя Сталина, он объясняет, как воспитывать "хорошего" писателя:

«... людей надо заботливо и внимательно выращивать, как садовник выращивает облюбованное плодовое дерево».2

Другими словами, - где надо подкормить, где надо подравнять, а то, что мешает - просто отрезать.

Такие же наставления дает А.Андреев и литературным критикам, основную работу которых он видит в очищении литературы "от всякой гнили, всего чуждого и нездорового".

Отражение основных положений речи А.Андреева можно найти во всех последующих докладах.

Маршак, один из самых известных детских писателей, так формулировал задачу детского писателя:

«Наша обязанность дать множеству растущих людей представление о широком и сложном мире, в котором они будут со временем жить и действовать. .. Мы должны дать этому человеку мировоззрение борца и строителя, дать ему высокую культуру».3

Всякому казалось бы ясно, что в таких условиях, когда литература превращена в идеологического, практического и морального наставника, подлинная литература развиваться не может. Поэтому нас не удивляет, что дальше в своей речи Маршак говорит, что из тысяч изданных детских книг девять десятых никуда не годятся. И хотя он старается оправдать это тем, что в детскую литературу пришли люди без опыта и достаточных знаний, но это далеко не главная причина этого провала. И если он, как положительный пример называет имена новых авторов, как Борис Житков, К.Паустовский, А.Гайдар, то эти писатели внесли свой вклад в те времена, когда после революции 17 года был короткий период бурного расцвета литературы и искусства. Именно те годы, с 1917 до примерно 1930 гг., дали наиболее интересных и талантливых советских писателей. Но времена изменились, и теперь в литературу не приходят, как было раньше, а в литературу "вербуют" (выражение Маршака).

Трудно, конечно, обвинить всех выступающих писателей в неискренности или слабодушии, но в то же время трудно поверить, чтобы такой писатель, как А.Толстой мог серьезно сказать:

«Поведение героя должно быть по плечу нашему времени. Пусть это будет рассказ про мышей, - все равно мышонок должен поступать как советский мышонок, - этого требует маленький читатель». 4

Насколько нам известно, выступление Л.К.Чуковской на этом съезде - это одно из ее первых выступлений в печати. Ее речь отличается тем, что она говорит конкретно о языке детских книг. Она разбирает подробно книги, написанные иногда безграмотным, а иногда просто невыразительным языком и противопоставляет их книгам с богатым, метким языком. Значительное место в своем выступлении отводит она роли критики, но опять-таки только с точки зрения борьбы за чистоту русского языка.

«Чем же занимается критика, которая воображает, что она борется за чистоту языка? Во-первых она изобличает все, что представляется ей сколько-нибудь необычным, неправильным».5

Она говорит о том, что плохая критика приносит больше вреда, чем пользы, потому что она приучает читателей поверхностно относиться к литературному произведению.

Основным критерием, по которому многие критики судят книгу, это наличие в ней грубых слов, в ответ на это Л.К.Чуковская единственный раз в своей речи прибегает к существующим и всем понятным сравнениям.

«Я бы хотела знать, что бы мы сказали колхозному пионеру о тех людях, которые разворовывают колхозный урожай, если бы у нас не было слова "вор"?»6

Больше нигде мы не встречаем в ее докладе общих слов, привычных призывов, восхвалений существующих условий и заверений, за которыми ничего не стоит. Она совершенно не упоминает "актуальную" тематику, и как человек, глубоко чувствующий литературу она знает, что "в литературе действует общий закон природы: из ничего нельзя сделать "чего".7

Выступление Л.Чуковской можно рассматривать по-разному. Во-первых, можно предположить, что как человек глубоко увлеченный литературой и работающий редактором, для нее самое главное в произведении язык, а не тематика. И поскольку, сама она, как писатель, не была известна, то вполне возможно, что ее не коснулась эта трагическая борьба между личностью писателя и требованиями государства. И то, что ее выступление касается чисто литературных вопросов может быть просто связано с ее чуткостью ко всякой фальши без глубокого понимания существующих событий.

С другой точки зрения, ее выступление можно рассматривать как протест, пусть маленький, незаметный, но личный протест против этого неестественного и ненормального контроля государства над литературой. Потому что было слишком необычным для человека, впервые выступающем на Всесоюзном совещании не произносить благодарности партии за заботу, не ссылаться на партийные авторитеты и не обещать работать еще лучше.

И если это была не наивность "синего чулка", то это был протест.

И в-третьих, вполне возможно, что Л.Чуковская все видела, понимала, чувствовала фальшь, поэтому не хотела принимать в этой игре никакого участия и замкнулась в рамках чисто литературных проблем.

Мы можем только спекулировать этими предположениями, но с учетом ее дальнейшей судьбы мы больше склоняемся ко второму. И тогда совсем по-другому, не наивно звучат ее слова:

«Было бы величайшим лицемерием и ханжеством с нашей стороны утверждать, что современный художник для детей и взрослых не имеет права говорить о верных сторонах действительности, не имеет права произносить неделикатные слова, этого мы не должны требовать».8

В этом выступлении чувствуется авторское "я".

И это "я" показывает человека настойчивого, бескомпромиссного в своих суждениях, заинтересованного своим делом и последовательного. Ее настойчивость видна буквально с первых предложений ее речи:

«... я непременно постараюсь высказать все мысли которые у меня накопились по этому поводу».9

Она очень категорично выступает против книг, которые считает неудачными:

«Мысль человека, который так пишет, находится в состоянии полной запутанности».10

«Я думаю, что язык у автора путанный, потому что мысли и образы у него путанные».11

Если же ей книга нравится, то она об этом говорит радостно, от всей души.

«... очень замечательный шоринский язык. Шорин прекрасно знает русский язык - не тоненькую прослоечку литературного языка, а гибкий, разработанный, разнообразный большой народный русский язык. Целый ряд его фраз тяготеет к поговоркам - как отобранные, точные меткие фразы Крылова или Грибоедова».11

Каждая ее мысль проникнута беспокойством, это не индифферентный отчет о хороших или плохих книгах, а это выступление литератора, для которого Великий Русский Язык пишется с заглавной буквы.

«Я думаю, товарищи, что вопрос о грубых словах не такой простой вопрос. Большой ошибкой будет вырывать эти слова из общей словесной ткани произведения, не учитывая конкретной обстановки действия, психологической характеристики героев, направленности слова. Нет, опасность не в грубых словах. Если спросят у меня, в чем же, по моему представлению заключается самая главная опасность для языка детской книги, то я скажу, что бороться следует прежде всего с языком безличным. (подчеркнуто нами -Б.Г.)

Самая главная опасность заключается в том, что у нас развелось довольно много книг, о языке которых говорить чрезвычайно трудно, потому что они написаны на никаком языке».12

Вряд ли можно найти один абзац в ее речи, где бы не было "я". В то время как стиль других выступлений - мы:

- "Для нашей литературы"...

- "Наша обязанность"...

- "Мы прекрасно понимаем"... и т.д.

И так человек принципиальный, который просто не в состоянии мириться с огромным количеством ограничений и условностей Л.Чуковская заявляет:

«Я только очень не люблю плохую книгу, и если она плохая, то я говорю, что она плохая».13

Таким образом, в своем очень ответственном первом выступлении Л.Чуковская показала себя, как строгий литературный критик, обладающий не только знанием литературы, но имеющий личное мнение и бесстрашие его высказывать. Этот ее очень личный стиль сохранился на протяжении многих лет работы критика в самые тяжелые для советской литературы годы, а с 1956 года ее статьи приобрели силу открытого и бесстрашного борца с несправедливостью. Но корни ее последующего возмужания несомненно тянутся к этому ее первому выступлению.

ЗЕРКАЛО, КОТОРОЕ НЕ ОТРАЖАЕТ


К 1955 г., когда вышла критическая статья на сборник «Ленинградские писатели - детям» Л.Чуковская «была уже известным литературным критиком. К сожалению, мы нe смогли получить многих статей, опубликованных после 1936 г. до появления этой статьи (1950 г.). Поэтому мы вынуждены разбирать только те работы, которые мы имеем.

Как и ее речь в 1936 г. эта работа посвящена вопросам русского языка, с одной разницей - раньше Л.Чуковская разбирала язык писателей, сейчас она рассматривает язык критиков.

Первое, что бросается в глаза при рассмотрении этих двух статей вместе, что стиль их совершенно одинаков, что эти 20 лет (и какие 20 лет!) не смирили автора, что она так же бескомпромиcсна в своих суждениях, и так же горячо отстаивает свою мысль, что плохой язык это, как правило, отсутствие мысли.

В этой статье Л.Чуковская сформулировала роль литературного критика.

"Понять путь уже совершенный писателем и угадать предстоящий. Проникнуть в главную мысль его творчества. Уловить сходства, различия, влияния, воздействия - обнаружить те живые нити, которые связывают разные литературные судьбы. Разглядеть общие черты времени на лицах, отмеченных необщим выражением. Вслушиваться в голоса, в интонации, взвешивать, сопоставлять, оценивать, давать наименование тому, что еще не было названо; оспаривать прежние суждения, выдвигать собственные, новые. Проследить пути развития наиболее распространенных жанров. Вдуматься в причины любви или нелюбви читателя к той или другой книге".14

Ее огорчает, что критики в этом сборнике не справились с такой задачей, и одна из главных причин, по ее мнению, заключается в том, что язык большинства статей тусклый, безличный, в них встречается много трафаретного.

По мнению Л.Чуковской, «"трафареты" - это опасный признак. Они знаменуют собой ленность мысли или даже отсутствие мысли».15

Наличие мысли, чувства, личности автора, - это основные компоненты, из которых рождаются художественные произведения. Тогда, и только тогда, язык произведений будет интересным и оригинальным.

Если же произведение лишено этих компонентов, то, по ее мнению...

«... разговаривать об образах и рифмах не только бесполезно, но и вредно».16

Критика Л.Чуковской остра, бескомпромиссна и этого же она требует от других.

«Чем откровеннее высказана мысль, тем она плодотворнее. Дипломатические умолчания нам не к лицу...».17

Это ее высказывание очень напоминает ее прежние слова:

«Я только очень не люблю плохую книгу, и если она плохая, то я говорю, что она плохая».18 Только человек, обладающий отличным знанием литературы, чувством языка и, несомненно, мужеством, может быть настоящим критиком.

Обладая всеми этими достоинствами, Л.Чуковская пытается поднять критику на высокий уровень профессионализма. Перед такими намерениями следует только преклоняться, но можно понять и тех, для кого такой уровень слишком высок. Так в журнале «Звезда» (1955, П, 187-188) появилась статья Е.Мина «Панихида с бубенцами», в которой автор не соглашается с оценкой Л.Чуковской сборника «Ленинградские писатели - детям». В то же время Мин, желая уязвить Чуковскую, сам того не замечая, воздает ей похвалу:

«Л. Чуковская, вооружившись критическим пинцетом, начинает извлекать трафареты, штампы и языковые курьезы из рецензируемого ею сборника. Выполняет она эту операцию с тщательностью текстолога и остроумием фельетониста».19

И дальше, разбирая один их очерков сборника, он пишет:

«Очерк интересен не только по своему содержанию, но и по форме, и странно, что такой ценитель формы, как Л.Чуковская (подчеркнуто нами - Б.Г.) , не заметила этого». 20

В чем же заключается основное несогласие Мина с Чуковской. В том, что Л.Чуковская, по его мнению мало пишет о положительных сторонах разбираемого сборника и в основном останавливается на недостатках.

Если суммировать все сказанное Мином, то основное достоинство сборника заключается в хороших намерениях. Но это как раз то против чего борется Л.Чуковская. Она неоднократно повторяет, что хорошее намерение или нужная тема не является критерием литературного произведения.

Можно было бы согласиться с Мином, что Л. Чуковская почти не останавливается на удачных статьях сборника, а концентрируется на его недостатках. Но судя по всему, таких статей было немного и, кроме того, чувствуется, что ее очень разочаровал уровень критики большинства работ. «В критическом зеркале так бледно, так неопределенно отражены прекрасные черты искусства ленинградских писателей, что сборник вызывает недоумение, вызывает грусть».21

РАБОЧИЙ РАЗГОВОР

заметки о редактировании художественной прозы


Так же, как 1934 г. (когда был организован Союз Советских писателей), означал начало эры полного подчинения искусства государству, так и смерть Сталина и развенчание культа личности означали новый этап в развитии Советской литературы. Годы с 1956-1963 получили название Оттепели (по одноименной повести И.Эренбурга).

М.Slonim пишет об этом времени:

«The effect of Stalin's passing were felt almost immediately: numerous writers, released from prisons and concentration camps, returned home; censors' attitudes became less rigorous; forbidden themes made a timid appearance in the press; discussions flared up in writers' gatherings; for the first time in many years well-known artists came out with bold statements. "Creative problems cannot be solved by bureaucratic methods", declared Aram Khachaturian, the composer Erenburg reminded his readers in the October issue of Znamia (The Banner) that "in art statistics do not play the same rоle as in industry" and that Chekhov and Gorky wrote what and when they pleased without being prodded by functionaries and Writers' Unions. From all parts came evidence of the writers' dissatisfaction with the present state of affairs and with current literary production"».22

«Там, где истиной бесконтрольно владеет один человек, художникам отводится скромная роль иллюстраторов и одописцев. Нельзя смотреть вперед, склонив голову»,23

- пишет А.Крон, драматург и писатель.

В это время появилось огромное количество статей, в которых представители разных видов искусств с горечью и болью писали о прошедших годах, как о кошмарном сне.

Альманах «Литературная Москва» был во всех отношениях необычным. Коллектив писателей опубликовал впервые то, что было неизвестно даже по наслышке читателям - стихи Цветаевой, Заболоцкого - исключенных из литературы. В этом же сборнике появились имена молодых и неизвестных авторов - Н.Н.Коржавина, В.Максимова, и наконец, старые, проверенные писатели, отряхнув страх, впервые встали во весь рост, чтобы сказать правду, как, к примеру, Яшин в повести «Рычаги». Напечататься в таком сборнике значило пользоваться высоким доверием коллег, всегда хорошо знающих цену человеку.

Чуковская выступает в сборнике как редактор-профессионал, знающий, как "делается" произведение и как его делает внутренний "саморедактор", сидящий в каждом пишущем.

Л.К.Чуковская ставит вопрос, кто же такой редактор:
«Ясно, что редактором может стать только тот, у кого есть призвание в литературно-педагогической деятельности».24

Рассматривая цели и задачи редактора, Л.Чуковская пишет, что без глубоких знаний литературы и без интуиции - "развитым слухом и вкусом" - редактор принесет больше вреда, чем пользы. Л.Чуковская сравнивает работу редактора с работой тренера:

«... он (редактор)(скобки наши Б.Г.) не работает вместо автора - как тренер не совершает упражнений вместо гимнаста, - но, ясно представляя себе особенности творческих устремлений писателя, раньше многих разглядев, в чем для литературы объективная ценность его творчества, угадав сильные стороны его дарования, понимая и любя его замысел,- отчетливо видит недостатки в исполнении этого замысла и умеет мобилизовать силы писателя на их одоление». 25

Л.Чуковская подвергает критике не только некомпетентность редакторов, которые под предлогом борьбы за чистоту русского языка искажают часто смысл произведения, но и всю систему редактирования в целом.

Она одна из первых постаралась вскрыть недостатки работы редакций, как коллектива. Отсутствия единого мнения между сотрудниками самой редакции. Многократные возвращения рукописей авторам на всех этапах от первого варианта рукописей до гранок, самовольные вычеркивания и вставления без ведома и согласия авторов, бесконечные задержки и пересмотры, - все это недопустимо при работе с произведением искусства.

Если сравнить выступления Чуковской разных лет, можно заметить, что в начале было больше юношеской пылкости, а в последней работе зрелого мастерства, но написаны все статьи человеком, имеющим твердые убеждения и мужество отстаивать свою позицию.

Ее "я", такое явное и бросающееся в глаза в первой статье, стало более тонкое, искусное, однако не менее выраженное.

В последних статьях слово "я" не так часто встречается, однако ее стиль невозможно спутать ни с каким другим, и чувствуется, что Л.Чуковская говорит от своего имени, не перекладывая ответственность на время и обстоятельства.

Ее статьи всегда были продиктованы глубокой заинтересованностью в судьбах литературы, ее настоящим и будущем.

Эта бескорыстность и бескомпромиссность чувствуются на каждой странице каждой из этих трех статей.

О КНИГАХ ЗАБЫТЫХ ИЛИ НЕЗАМЕЧЕННЫХ


В отличие от ее предыдущих статей, в которых Л.Чуковская разбирает работы других критиков, в статье «О книгах забытых или незамеченных» Л.Чуковская сама выступает в роли критика.

Мы постараемся проследить, как Л.Чуковская претворяет в жизнь свои собственные теоретические положения.

Для этого мы еще раз остановимся на тех недостатках, которые Л.Чуковская находит в работе критиков.

Прежде всего, она считает, что большинство критиков не умеет разбирать художественные произведения.

«Чуть только критики касаются вопросов стиля, жанра, определения становятся шаткими, зыбкими». 26

Кроме того, они форму и содержание рассматривают, отдельно,и наконец, в своих критических статьях критики употребляют ничего не значащие штампы, клише и тем самым превращают язык критических статей в язык протоколов.

«- Нет, не на канцелярском жаргоне, не мертвыми словами надо говорить об искусстве: ведь оно сродни самой жизни. А есть ли что-нибудь более противоположное им обоим - искусству и жизни, чем канцелярщина и трафарет?»27

Не следует забывать, что взгляды Л.Чуковской на литературу отражают лучшие традиции русской литературы XIX века - бескомпромиссную преданность правде. Именно с точки зрения этих позиций следует рассматривать ее работу.

В статье «О книгах забытых или незамеченных» Л.Чуковская разбирает 5 книг, изданных в разное время с 1927-1944 гг.

Почему Л.Чуковская остановилась именно на этих книгах и что их объединяет? Несмотря на то, что сюжеты этих книг самые разные объединяет их, по мнению Л.Чуковской то, что написаны они людьми, знающими о чем они пишут.

Перед тем, как приступить к разбору этих книг, Л.Чуковская во вступлении к статье так формулирует свою задачу:

«Припомнить, назвать и заглянуть им в лицо: попытаться определить, какую роль играли они в воспитании молодых поколений, какова их литературная и педагогическая ценность, чему и сейчас они могут научить читателя - ребенка и читателя литератора». 28

Первая книга, на которой останавливается Л.Чуковская, это рассказ «Республика ШкИД» Г.Белых и Л.Пантелеева. Это рассказ о беспризорных детях, собранных в школу имени Достоевского - ШКИД.

Рассказ о тяжелых годах разрухи и голода, но при всем том «Республика ШкИД» была не горестной книгой, а веселой, даже счастливой. В ней без всяких прикрас, без жалостливости, "деловито, достоверно и весело" авторы показывают, как постепенно "распрямляются покривленные разрухой судьбы". Стиль этого рассказа Л.Чуковская называет "бесстрашным реализмом".

Авторы

«... смело подняли и ввели - точнее сказать ввалили в литературу огромный жизненный пласт, не боявшись его неблагообразия, его тяжести. В этой небоязни и сказалось в первую очередь их дарование...».29

(а надо сказать, что авторам было 15 и 17 лет, это самые молодые авторы в детской литературе).

Л.Чуковская подробно останавливается на мельчайших деталях, характеризующих то время и героев, им порожденных.

И действительно, для поколения читателей, не знавших тех лет, они встают как живые, с множеством примет, характерных слов, людей. Рассказ полон событий

«... историями дружб, разрывов, примирений, историями причудливых судеб, портретами воспитанников и педагогов - причем не статичными портретами, а схваченными в движении, в развитии». 30

Л.Чуковская каждое свое слово подтверждает примерами, показывает, с помощью каких выразительных средств добиваются авторы удивительной жизненности каждого действующего лица.

И это делает книгу вечно живой для новых поколений читателей. В ней чувствуется:

«... напряженная эпоха первых лет революции творчество новых форм жизни, бурно развивающееся за стенами школы, стойкая работа педагогов, помощь шефов-рабочих петроградского порта - преобразует духовный облик шкидцев».З1

Книга Л.Будогоской «Повесть о фонаре» прямо противоположна «Республике ШкИД» и по теме и по стилю. Эта книга про "рядовую лишенную экзотики, обыкновенную школу", в далеком провинциальном городишке, в котором ничего особенно не происходит, жизнь сонная и заторможенная.

Л.Чуковская показывает, как удивительно точно сумела Л.Будогоская передать этот "воздух захолустья". «На целую книгу только одно происшествие, да и то не Бог весть какое значительное: Петя Миронов разбил на Гражданской улице новый фонарь. Выстрелом из рогатки. Только и всего. И об этом незначительном случае и ничем не примечательном мальчике рассказана целая повесть».32

Удивительно, как с изменением стиля книги меняется и стиль самой Л.Чуковской - она как бы всем нутром чувствует это захолустье и поэтому сразу находит совсем другие слова -

«... не Бог весть какое, случай - "незначительный", мальчик - "непримечательный". Но чем же все-таки значительна эта книга? А тем, что «Повесть о фонаре» действительно повесть не столько о фонаре, сколько об ответственности, о росте этого чувства в детях. И так как поэтическое произведение обладает особой вместительностью - маленькая повесть Л.Будогоской скромно названная «Повесть о фонаре» вмещает и пятилетку, и школу, и те перемены, какие вносит пятилетка в быт города и в сознание людей. Целый клубок животрепещущих тем переплетается в книге Л.Будогоской». 33

Здесь она пишет, как критик и ее определение,

«... поэтическое произведение обладает особой вместительностью».34

сразу расширяет для читателя рамки рассказа и заставляет увидеть то, что увидел критик - поэтичность. И дальше она подробно передает каждую художественную деталь, делающую этот рассказ живым и поэтичным.

Следя за действием рассказа, Л.Чуковская помогает читателю понять не столько текст, сколько подтекст этого рассказа, поэтому когда в заключении она пишет, что «Повесть о фонаре» выросла в повесть гражданственности, с ней невозможно не согласиться.

В другой повести Л.Будогоской, «Часовой» тема гражданственности прозвучала с особой силой. Время и место действия - 1942 г., Ленинград. И Л.Будогоская с присущей ей неторопливостью рисует жизнь окруженного врагами города.

«Осторожными, мелкими, как бы случайными штрихами работает Л.Будогоская. Мелкими - но цепкими, меткими. И медленно, как волшебный корабль, из-под пальцев девочки Былинки встает над мелкой сетью штрихов - как переснимательная картинка под осторожными пальцами девочки - голодный прекрасный город, его набережные и сады, его мосты и люди». 35

О каких штрихах пишет здесь Л.Чуковская? Прежде всего она отмечает новую необычную роль, которую в этой повести играет свет и звук - свет фонаря, свечи и противопоставление ему - тьма, в которую погружен город, тьма, которая "прибавляет усталости". Приятные звуки щебета птиц и журчание воды в фонтане и звуки беды - разрывы снарядов, ветер, "скрип рам в потрясенном взрывами доме".

Л.Чуковская строит свои критические статьи в классическом стиле: она высказывает мысль, затем приводит примеры, объясняющие эту мысль, а затем делает вывод.

Так, заметив, что стиль Л.Будогоской отличается умением использовать меткие штрихи, она дальше объясняет, как эти штрихи - свет и звук - работают в повести и постепенно подводит читателя к выводу, что все это вместе и создает настоящее художественное произведение.

«Каждый звук, как и каждый луч, для часового - примета спасения или гибели. Радостью или горем становятся они и для читателей, сживаясь с книгой читатель невольно научается слушать музыку, звучащую под текстом. (подчеркнуто нами Б.Г). И для него - как для часового и для автора - многоговорящей становится каждая мелочь».36

Книги Будогоской поэтичны, музыкальны, и хотя они затрагивают такие высокие темы как гражданственность, патриотизм, в них нет ничего громкого или кричащего. И Л.Чуковская, чувствующая каждого автора изнутри, безошибочно находит нужные слова, точно гармонирующие со стилем разбираемых ею книг. Так, давая общую характеристику творчеству Л.Будогоской, Л.Чуковская пишет, что ее книги расскажут читателю

«... и о другой школе, нелегкой школе искусства, которую от книги до книги со скромной доблестью прошел автор».37

Какие удивительные точные слова - скромная доблесть!

О книге Шорина «Одногодки» Л.Чуковская уже говорила в своем выступлении в 1936 г., где она восхищалась его красочным, богатым языком. И через 20 лет она снова возвращается к этой книге и снова обращает внимание читателя, что

«... язык книги Шорина в полном ладу, в тесном родстве с событиями, местом, временем, о которых автор устами героев ведет свою речь».38

Эта книга, по мнению Л.Чуковской, донесла до читателя

«... воздух деревни и образы ее ребятишек, деятелей и мечтателей вместе».39

О том, что эта книга о деревне, мы могли бы сказать уже после первых строк, написанных Л.Чуковской - "в полном ладу", с "малыми ребятишками, доверчиво ползающими в пыли под ногами старого коня".

Чувствуется, что Л.Чуковской не просто нравится эта книга, а она упивается ею - ее поэтичностью, языком. Тихим, задумчивым и глубоким голосом автора.

Она начинает пересказывать книгу и несколько раз перебивает сама себя вопросом о том, как можно пересказать поэтичную вещь.

Она сравнивает ее с лирическим стихотворением, в котором "тема", "идея", "смысл" так тесно срослись с языком, с формой, со стилем, что пытаясь выудить одну лишь идею, один лишь смысл - упускаешь его». 40

В другом месте она пишет, что пересказать книгу И.Шорина невозможно из-за его языка -

«... в этих поговорках, естественно вплетаемых в речь - не то заимствованных автором из народной речи, не то созданных им ей в подарок».41

И здесь опять стиль самой Чуковской, как бы становится народным - "не то заимствованным... не то созданным" такой наплывный и задумчивый.

Эта способность Л.Чуковской видеть жизнь глазами автора и чувствовать его сердцем помогает ей проникнуть в самую глубину произведения. И что самое удивительное, ее разбор помогает не только почувствовать каждую книгу, но и увидеть за ней автора - человека с бьющимся сердцем и со своим особенным видением мира.

Последняя работа, которую разбирает Л.Чуковская в своей статье - это книга физика М.Бронштейна «Солнeчное вещество», популярное произведение об открытии гелия.

В статье «Зеркало, которое не отражает» Л.Чуковская пишет, что критик И.Житомирова не сумела разобраться в книгах А.Бармина, потому что ей (критику)

"мешает также неясность представлений об особенностях научно-художественной литературы».42

Обычно принято, что в романах об ученых в центре стоят их судьбы и открытия, много места отводится психологии творчества.

«У научно-художественной книги иные задачи, иные методы. «Солнечное вещество» - не беллетристика, психология этой книге чужда. Автор достигает драматизма не развитием человеческих характеров, а развитием и столкновением рабочих гипотез. Героиня книги - мысль, основа ее сюжета - движение мысли».43

Бронштейн поставил перед собой задачу показать читателям, как работает научная мысль и Л.Чуковская прослеживает с точностью ученого, как сделана книга. Книга Бронштейна явилась прямым ответом на призыв М.Горького, который требовал от писателей:

«... давать не конечные результаты человеческой мысли и опыта, но вводить читателя в самый процесс исследовательской работы».44

В разборе Чуковской нет таких общих слов как "сыграла положительную роль" или "конкретно", "убедительно"». 45

Она конкретно показывает в чем эта "положительная роль" - в том, что эта книга учит читателей мыслить, потому что следя за работой ученых, автор прослеживает путь их мышления. Удачи и находки ученых являются результатом добросовестного труда. И читатель следит за развитием мысли "с неостывающим интересом".46

Одна за другой встают перед учеными и вместе с ними читателем нерешенные проблемы. И зараженный энтузиазмом ученых читатель с напряжением следит за их работой.

Что касается языка этой книги, то Л.Чуковская пишет:

«Ясным, чистым языком, дающим пищу воображению, стройно и последовательно воспроизводит автор "ход мысли" ученых приведшей к открытию «Солнечного вещества» гелия».47

Таким ясным, чистым языком, языком критика и ученого написана эта часть ее статьи. Примером этого научного языка является заключение к книге М.Бронштейна

«... точность мысли в сочетании со страстностью мысли: сочетание присущее ученому, если он настоящий ученый, и литератору, если он художник. Автор был и тем и другим. Вот почему эту книгу можно переживать как роман».48

Закончив разбор критических заметок Л.Чуковской, собранных вместе в статье «О книгах забытых или незамеченных» мы можем с твердой уверенностью сказать, что сама Л.Чуковская строго следует тем советам, которые она дает литературным критикам. И если снова обратиться к трем основным недостаткам критического разбора, в которых она упрекает критиков, то ни в одном их этих недостатков нельзя упрекнуть ее саму. В ее статье нет "шатких, зыбких определении", полностью отсутствуют шаблоны и трафареты и форму и содержание произведений она рассматривает, как единое целое.

Больше того, как мы уже отмечали раньше, построение ее разборов логично и обосновано. Единственно в чем ее можно было бы упрекнуть, так это в том, что она сама страстно любит разбираемые книги. Но надо отдать ей справедливость, что она делает все, чтобы и читатель их тоже полюбил. Она не навязывает свое мнение, но с помощью примеров, умных замечаний, подводит читателя к тому, что он соглашается с ней безоговорочно.

Эти статьи, собранные вместе, дают прекрасный пример того, как должен работать настоящий литературный критик. Л.Чуковская видит каждое произведение изнутри и, обладая безошибочным чувством литератора, раскрывает подтекст произведения, отмечая то, что делает автора таким самобытным и неповторимым. Она настолько проникается духом произведения, что, как мы уже старались показать раньше, ее собственный стиль меняется в зависимости от книги. Это изменение стиля - не слабость критика, который маскируется под автора, потому что не имеет своего собственного, нет, это талант человека, который чувствует произведение и разбирает его согласно законам, присущим этому конкретному произведению.

Язык Л.Чуковской удивительно меток и образен. Вот как, например, она характеризует одного из героев «Республики ШкИД» "он ребенок, заблудившийся на барахолке" 49 или как она описывает стиль Л.Бугодской. "Штрихи работают настойчиво, ложатся, точно создавая образ времени и образ людей". 50 Или ее удивительно точное определение "тьма прибавляет усталость" 51. Таких примеров можно привести очень много. Высказывая мысль, она всегда находит слова, наилучшим образом выражающие эту мысль.

Так, желая объяснить подтекст одного из эпизодов в «Повести о фонаре», Л.Чуковская пишет:

«... мысль автора спрятана в этой черноте за окном».

И дальше она объясняет, что же автор хотел сказать:

«Самого себя видит Миронов в темном окне, потому что он виноват, что темно...».52

Разбирая книгу, Л.Чуковская никогда не рассматривает отдельно содержание и язык. Это доказывает правоту основной идеи всех ее статей, что стиль, язык произведения отражает мысли автора.

Пересказывая содержание книги, она приводит много цитат, показывающих насколько язык и содержание взаимосвязаны.

Вот несколько примеров. Рассказывая об одном из действующих лиц в «Республике ШкИД», о Слаенове Л.Чуковская приводит следующую строчку:

«Каждый день полшколы отдавало хлеб маленькому жирному пауку, а тот выменивал хлеб на деньги, колбасу, масло, конфеты». 53

Или она описывает эпизод в «Одногодках», когда колхозный конь Резвый попал в болото и жижа постепенно затягивает Резвого, и дальше идет цитата:

«Вот уже она ему по репицу хвоста наплывает, серая, противная, холодная, на него - такого живого, красивого». 54

И дальше она продолжает пересказывать содержание и опять приводит цитаты, без специальных комментариев. Но они здесь и не нужны: и так ясно, о чем пишет автор. Он хорошо знает и ему есть, что сказать читателям.

Разбор Л.Чуковской пяти книг, выбранных ею для этой статьи, разных по содержанию, стилю, времени, показал ее как талантливого критика в лучшем смысле этого слова.

Cноски. Глава III


1. Андреев А. Речь секретаря ЦК ВКП(б) тов. Андреева Детская Литература №№ 1-3 Москва, 1936 г. стр.2

2. Там же стр.2

3. Маршак С. За большую детскую литературу. Детская литература №№ 1-3 Москва, 1936 г, стр.18

4. Толстой А. Речь тов. А.Толстого Детская литература №№ 1-3 Москва, 1936 г. стр.21

5. Чуковская Л. Речь тов. Чуковской Детская литература №№ 1-3 Москва, 1936 г. стр.33

6. Там же стр. 33

7. Там же стр.34

8. Там же стр.33

9. Там же стр.31

10. Там же стр.31

11. Там же стр.32

12. Там же стр.34

13. Там же стр.36

14. Чуковская Л. Зеркало, которое не отражает. Новый мир, 1, Москва, 1955 г., стр 241.

15. Там же стр. 244

16. Там же стр.244

17. Чуковская Л. Речь тов. Чуковской Детская литератууа, №№1-3, Москва, 1936 г, стр. 36

18. Чуковская Л. Речь тов. Чуковской Детская литература, №№1-3, Москва, 1936 г, стр. 32

19. Мин Е. Панихида с бубенцами, Звезда, №2, Москва, 1955 г., стр. 188.

20. Там же стр. 189.

21. Чуковская Л. Зеркало, которое не отражает, Новый мир, 1, Москва, 1955 г., стр. 249.

22. Slonim M. Soviet Russian Literature, Writers and problems (1917-1977), London, Oxford, New York, 1977.

23. Крон А. Заметки писателя, Литературная Москва, Гос. Издательство художественной литературы, Москва 1956 г, стр. 780.

24. Чуковская Л. Рабочий разговор, Литературная Москва, Гос. Издательство художественной литературы, Москва 1956 г, стр. 776.

25. Там же стр.767.

26. Чуковская Л. Зеркало, которое не отражает, Новый мир, 1, Москва, 1955 г., стр. 243.

27. Там же 249.

28. Чуковская Л. О книгах забытых или незамеченных, Вопросы Литературы, Москва, 1958 г., стр. 42.

29. Там же стр. 52.

30. Там же стр. 45.

31. Там же стр. 48.

32. Там же стр. 53.

33. Там же стр. 53.

34. Чуковская Л. О книгах забытых или незамеченных, Вопросы Литературы, Москва, 1958 г., стр. 56.

35. Там же стр. 58.

36. Там же стр. 59.

37. Там же стр. 61.

38. Там же стр. 61.

39. Там же стр. 61.

40. Там же стр. 63.

41. Там же стр. 64.

42. Чуковская Л. Зеркало, которое не отражает, Новый мир, 1, Москва, 1955 г., стр. 243.

43. Чуковская Л. О книгах забытых или незамеченных, Вопросы Литературы, Москва, 1958 г., стр. 69.

44. Там же стр. 69.

45. Чуковская Л. Зеркало, которое не отражает, Новый мир, 1, Москва, 1955 г., стр. 243.

46. Чуковская Л. О книгах забытых или незамеченных, Вопросы Литературы, Москва, 1958 г., стр. 69.

47. Там же стр. 71.

48. Там же стр. 71.

49. Там же стр. 46.

50. Там же стр. 54.

51. Там же стр. 58.

52. Там же стр. 56.

53. Там же стр. 45.

54. Там же стр. 63.


ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ