ИС: Published by University of Melbourne
ДТ: 1987

Lydia Korneevna Chukovskaya. Her Life and Work by Bella Hirshorn.

Глава 2 "Literary sketches"

В настоящей главе рассматриваются в хронологическом порядке очерки, написанные Л.К. Чуковской в разные годы по заказу различных редакций:

"Н.Н. Миклухо-Маклай", Государственное издательство географической литературы, Москва, 1950 г.

"Декабристы - исследователи Сибири", География, Москва, 1951 г.

"Борис Житков", Государственное издательство детской литературы Москва, 1957 г.

"Былое и думы Герцена", Художественная литература, Москва, 1966 г.

МИКЛУХО-МАКЛАЙ

В научно-популярных биографических очерках о Миклухо-Маклае и декабристах, написанных по заказу издательства географической литературы, Лидия Корнеевна дает жизнь человека на основе фактического материала, показывает развитие и судьбу личности в связи с общественной действительностью эпохи.

Очерк о Маклае входит в серию популярных очерков о русских путешественниках. Он сравнительно небольшой - 2 печатных листа, и тираж его невелик - 50000 экземпляров. В основе его лежат дневники путешественника; о двух поездках на Новую Гвинею рассказывается подробно и занимательно, все остальные факты и сведения из жизни Миклухо-Маклая или опущены или замечены мимоходом. Лидия Корнеевна популяризирует дневниковые записи, в которых нет ничего патетического, никаких отвлеченных рассуждений о доме, а лишь научные описания жизни, привычек и обрядов различных туземных племен. Для широкого читателя Лидия Корнеевна выбирает лишь немногочисленные эпизоды из записей Миклухо-Маклая: как он преодолевал враждебность папуасов, как он выявлял свое бесстрашие, как он завоевывал любовь и дружбу туземцев. Пересказ этих эпизодов занимает основную часть очерка. О политическом резонансе исследований Миклухо-Маклая говорится мало (быть может, из-за ограниченности текста и специфики издательства, а, скорее всего, потому, что рассказать всю правду было еще не время). Зная архивные материалы Миклухо-Маклая, Лидии Корнеевна тем не менее не решилась написать, что правительство подозревало ученого в желании создать независимую русскую коммуну за океаном и потому урезало субсидию на научную работу. Странными кажутся и ее слова сожаления о том, что Миклухо-Маклай вынужден был учиться за границей (разве это не достоинство ученого - приобретение знаний в различных университетах мира?!). Лишь в заключении сказано, что Миклухо-Маклай был духовно связан с передовыми идеями 60-х годов, прежде всего с идеями Чернышевского. Поэтому-то статьям Маклая предоставляли свои страницы "Отечественные записки" и молодежь собиралась на его популярных лекциях о полинезийцах.

ДЕКАБРИСТЫ - ИССЛЕДОВАТЕЛИ СИБИРИ

Мысль об обязанности цивилизованного человека перед людьми, стоявшими на низкой ступени развития, Чуковская развивает в очерке о декабристах. Декабристская тема намного ближе ей, чем дневники Миклухо-Маклая. Правда, задание редакции - написать о жизни сосланных в Сибирь декабристов ограничивает автора. Общественная, политическая и литературная жизнь лучших умов России оборвалась мгновенно и катастрофически. Они оказываются в тяжелых условиях: сначала на каторжных работах, потом на поселении и начинают исследовать Сибирь. Вот только этот - краеведческий аспект - и должен пойти в работу Чуковской.

В 50-ые годы интерес к декабристам увенчался трехтомником "Избранных социально-политических и философских произведений декабристов", одновременно Гослитиздат выпустил однотомник "Декабристы. Поэзия, драматургия, проза, публицистика, литературная критика".

Географическое издательство, как и все другие, шагающее в ногу со временем, запрещающим или дозволяющим ту или иную тему, торопится успеть, пока тему опять не прикрыли. Правда, можно полагать, что с точки зрения издательства книга о декабристах считалась современной еще и потому, что единственная работа на эту тему вышла в 1925 г. в Чите - "Декабристы в Забайкалье"; а в 50-ые годы в Новосибирске начали готовить сборник "Декабристы в Сибири", так что издательство смело могло включить книгу о сосланных, но продолжающих приносить пользу своему отечеству декабристах.

Очерк Чуковской о декабристах состоит из введения и 4-х глав.

Во введении Чуковская сразу сообщает читателям то, что, как правило, опущено в исторических и литературоведческих работах, - в декабристских тайных обществах принимали участие не только поэты и философы, но и ученые-естественники: Торсон, Чижов, Романов, Михаил Кюхельбекер, братья Беляевы; исследователи Сибири: Завалишин, Батеньков, Штейнгель, видные практики-строители, как тот же Батеньков. Чуковская рассказывает о нескольких будущих декабристах: Н.Чижов, поэт, топограф, моряк, лейтенант флота, в составе первой арктической научной экспедиции 1821 года совершил плавание на Новую Землю.

Торсон был участником экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева в Южный океан, которая в 1819 г. достигла берегов Антарктиды, Торсон всю жизнь занимался оснащением и оборудованием по последнему слову техники военно-морского флота России.

Николай Бестужев, выпускник Морского корпуса, а затем преподаватель морской эволюции, теории морского искусства и физики в том же корпусе, занимался вопросами "электричества в отношении к некоторым воздушным явлениям"1, позднее стал историографом русского флота.

Оказавшись в казематах Петропавловской крепости, декабристы продолжали подавать царю записки, в которых не только объясняли причину восстания и каялись в своей вине, но и предлагали усовершенствования (Торсон, например, в оснастке кораблей, Штейнгель - в хлебной торговле).

После восстания император Николай I изъял из культурной жизни двух столиц литераторов и ученых - и умственная температура образованного общества заметно понизилась. Сами же сосланные не утратили привычной потребности умственной деятельности. И на каторжной работе, для одних 8-летней, для некоторых и 15-летней, узники продолжали обучать друг друга иностранным языкам.

Никита Муравьев читал лекции по стратегии и тактике, Николай Бестужев - по истории русского флота, лекарь Вольф - по физике, химии и анатомии, Бобрищев-Пушкин - по прикладной математике, Корнилович - по истории России, Одоевский - по истории русской словесности, Муханов сочинял и вслух читал товарищам повести, Николай Бестужев - воспоминания о Рылееве, Михаил Кюхельбекер рассказывал о кругосветном плавании на шлюпе "Апполон", Торсон докладывал о путешествии в Антарктику - о том самом путешествии, отчет о котором на воле все еще не удавалось напечатать.2

Оказавшись на поселении, декабристы становились исследователями быта, нравов, языка, преданий, религии, фольклора народов, населявших Сибирь; они изучали растительный и животный мир Сибири, занимались техническим усовершенствованием ее заводов.

Л.К.Чуковская обращает внимание на то, что многим декабристам Сибирь была так или иначе знакома: В.И.Штейнгель и Г.С.Батеньков были уроженцами Сибири, много лет работавшими в различных сибирских городах, а позднее в петербургских комиссиях, изучавших Сибирь; Рылеев работал в Российско-Американской компании, теснейшими узами связанной с Сибирью, он же написал поэму об участнике заговора Мазепы, Войнаровском, сосланном со всей семьей на Лену, в Сибирь. Поэма богата точным знанием этнографического материала.

Сибирь не казалась декабристам чужой землей, а лишь неизведанной. И оказавшись в Сибири, изгнанники становились ее исследователями. Они первыми описали быт якутов, бурят и тунгусов; впервые ввели в русскую поэзию мотивы якутского фольклора (А.Бестужев). Декабрист М.Лунин записал в дневнике:

"Настоящее житейское поприще наше началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны, словом и примером, служить делу, которому мы себя посвятили".3

Многое из сделанного декабристами в Сибири сохранило значительный научный интерес и столетие спустя. Советский фольклорист Азадовский, высоко оценивая этнографические работы Н.Бестужева, писал:

"Его внимание часто приковывают мельчайшие детали быта, и он тщательно и подробно их описывает. Но это не простое нанизывание фактов, которое так свойственно этнографам - коллекционерам. За мелкими деталями, за ничего не значащими мелочами он умеет разглядеть нечто важное и существенное".4

Не менее интересны наблюдения братьев Бестужевых над экономикой Забайкалья, они описывают приемы хлебопашества и овцеводства, выделку кож, условия торговли с Китаем, соперничество между российскими и сибирскими купцами на Кяхтинском рынке и т.д.

Л.К.Чуковская посвятила вторую главу своего очерка братьям Бестужевым и озаглавила ее "Красное солнце", так - "Уран-Норан" - называли буряты Николая Бестужева, который их и лечил и учил, и одевал. Глава эта примечательна, помимо рассказа о культурной деятельности Бестужевых, еще и тем, что в ней тщательно перечислены все робинзоновские начинания ссыльных: часы, созданные из ничего (Бестужев с помощью ножика и подпилка должен был сначала создать токарный станок, потом с его помощью делительную машинку для нарезки зубов и пр., и пр., и пр.), поливальная машина, мельница и разные другие приспособления.

К счастью, декабристы в изгнании были не только Робинзонами. Лидия Корнеевна обращает внимание на то, что многие из них долгие годы посылали экземпляры флоры и фауны Забайкалья и Сибири в петербургский Ботанический сад; были постоянными корреспондентами научных журналов и институтов России: Горного журнала, Московского общества испытателей природы, Главной физической обсерватории.

Они деятельно сотрудничали с русскими и иностранными экспедициями в Сибири. Декабристы помогали и А.Ф.Миддендорфу, исследовавшему в начале сороковых годов север и восток Сибири; и Гумбольдту, совершившему в 1829 году по приглашению русского правительства путешествие по Сибири - через Средний Урал на Алтай вплоть до китайской границы; и Урману, который приехал в Сибирь с целью изучения земного магнетизма под различным долготами и широтами; и лейтенанту Дуз, обследовавшему берега Лены; и Лиссингу, который посетил Саянские горы для барометрических измерений и для исследований растительности. Все они оставили сочинения о своих путешествиях, занимающие иногда несколько томов, и хотя декабристы щедро делились с ними своими познаниями о крае, - прямые ссылки на этот источник мы найдем далеко не везде. И это совершенно понятно. Всякое упоминание имени декабристов, даже по чисто научному поводу, могло сделать еще более тяжкой и без того нелегкую судьбу изгнанников. Вспомним, какие неприятности постигли Чижова, когда в "Московском наблюдателе" оказались напечатанными его стихи.5

Чуковская кончает очерк главой о просветительской работе декабристов в Сибири.

"Я учил всякого, независимо от его звания и положения, всему, что он только мог изучить по способности и по охоте. Платы я не назначал никакой".6 - рассказывает ссыльный Завалишин.

Выжившие и не сошедшие с ума декабристы породнились с Сибирью, называли ее "наша". Выброшенные из российской культуры, они отдали ум, и труд, и знания принявшей их Сибири. В общем очерк Чуковской о декабристах - исследователях Сибири написан в мажорных тонах, хотя она вовсе не скрывает имен тех, кто чинил им препятствия, писал доносы, перехватывал письма. В центре ее внимания люди несломленного духа, она рассказывает о работе и полезной деятельности; личные жалобы, безумие, болезни, смерти близких, одиночество лишь упомянуты, но не на них сосредоточено внимание писательницы.

Л.К. Чуковская, следуя направлению издательства географической литературы, сознательно выбирает тех декабристов, которые исследовали Сибирь и вносили практические совершенствования в ее промышленность, хозяйство и т.д. Она не упоминает имен тех, кто занимался литературой и философией, только из дневников и писем Лунина выбирает эпиграфы к главам очерка.

Позднее Чуковская с горечью вспоминает о том, что позволила редактору вставить абзац о преобразующей роли сталинской конституции. Это сделало книгу "проходной".

"В мою книгу "Декабристы - исследователи Сибири" (Географиздат, 1951) я разрешила редактору вставить строки, восхваляющие сталинскую конституцию и сталинское индустриальное преобразование Сибири, - хотя к тому времени я уже отлично знала цену и тому и другому. Но я покорствовала общепринятой теории "наклеенной марки". Наклеишь марку (то есть вставишь казенные фразы) - письмо дойдет, а не наклеишь - твое письмо не доставят по адресу".7

Читая сегодня работу 30-летней давности и зная как жила в эти Чуковская и что она думала о «великом преобразователе Сибири и друге всех народов", нам кажется, что очерк о декабристах полон трагического подтекста.

Эта "историческая" тема дала Лидии Корнеевне возможность высказать то, что ее несомненно глубоко волновало:

"Николай I (читай Сталин - Б. Г.) отличался солдафонским, скалозубовским неуважением к таланту. Мало сказать неуважением, это была какая-то органическая, глубокая ненависть, вызываемая, быть может, случайной догадкой о том, что талант - это тоже власть, что талант нелегко укротить, даже располагая целым корпусом жандармов (читай КГБ - Б.Г.), что талант светит, хоть загони его под землю, что в выдающихся деятелях русской культуры, таится сила, неподчиненная ему, непокорная, существующая вопреки его воле".8

А разве не о своем поколении пишет она дальше:

"Рассадив декабристов по казематам крепостей, разослав их по рудникам, каторжным тюрьмам, кавказским полкам, он нанес жестокий ущерб развитию русской культуры".9

Лидия Корнеевна не могла не видеть с какой варварской жестокостью искоренялось все талантливое и передовое, и как один за другим бесследно исчезали лучшие представители культуры и науки.

Воспоминание одного из современников декабристов очень точно передает атмосферу 30-х годов, но XX века:

"С легкой руки Николая I, - вспоминает современник - смертные казни вошли у нас как бы в обычай... - и уже не производили того потрясающего действия, какое произведено было известие о казни Рылеева, Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина, Пестеля и Каховского. Описать или словами передать ужас и уныние, которые овладели всеми нет возможности: словно каждый лишился своего отца или брата". 10

Стоит переменить Николая I на Сталина, а казненных декабристов на Каменева, Зиновьева и других. И не мысли ли это самой Лидии Корнеевны, только выраженные словами Александра Бестужева:

"Для того ли... мы купили кровью первенство между народами, чтобы нас уничтожали дома?"11

Тогда, в 1951 г., когда вышла эта книга, далеко не каждый еще мог видеть связь между декабристами и жертвами культа личности. Но теперь, по прошествии почти 30 лет, можно только удивляться ее проницательности. Теперь, когда появились книги людей, возвратившихся из Сибири, ясно видна эта связь. И именно то, что Лидия Корнеевна почти не останавливается в своем произведении на ужасах каторжной жизни, а описывает несломившийся дух декабристов, говорит о том, что она верила, что ее муж, друзья и тысячи других не сломаются, устоят и что "талант будет светить хоть загони его под землю".12

Книги Солженицына, Гинзбург и Мандельштам и многих других являются неоспоримым доказательством этого факта.

БОРИС ЖИТКОВ

В 1957 г. Государственное издательство Детской литературы издает биографический очерк Л.К. Чуковской о Борисе Житкове. Написанный по личным воспоминаниям, опубликованным работам и архивным материалам, этот очерк восстанавливает в литературе книги полузабытого писателя. Лидия Корнеевна многие годы работала с Борисом Житковым в издательстве, оба были зачинателями детской литературы, (хотя и в разных ролях); многие годы Борис Житков переписывался с Чуковской, в 1940 г. сборник рассказов Житкова вышел со вступительной статьей мужа Чуковской - Цезаря Вольпе; детские и юношеские годы Бориса Житкова прошли в Одессе, которую так любил и о которой так увлеченно рассказывал отец Чуковской - Корней Иванович.

Житков умер в 1938 г. своей смертью - от рака легких. Но перед смертью он успел провиниться - написать роман для взрослых "Виктор Вавич". Роман был издан в 1941 г. "Советским писателем", но из типографии не вышел. "Время ко дню выхода наступило крутое, военное, - вспоминает Лидия Корнеевна в "Процессе исключения", - издательства срочно пересматривали не только принятые рукописи и планы на будущее, но и кипы уже отпечатанных книг". 13 Издательство послало "Вавича" на рецензию А.Фадееву, тогдашнему руководителю Союза писателей, который приговорил ее к несуществованию. Через 16 лет внутренняя рецензия увидела свет в избранных за 30 лет статьях, речах и письмах о литературе и искусстве А.Фадеева, в которой в частности говорилось, что эта книга написана очень талантливым человеком и изобилует рядом прекрасных психологических наблюдений, но:

"1. Ее основной персонаж Виктор Вавич, жизнеописание которого сильно окрашивает всю книгу, - глупый карьерист и жалкая и страшная душонка, а это в соединении с описаниями полицейских управлений, охранки, предательства, делает всю книгу по тону очень не импонирующей переживаемым нами событиям. Такая книга просто не полезна в наши дни.

2. У автора нет ясной позиции в отношении к партиям дореволюционного подполья. Социал-демократов он не понимает, эсерствующих и анархиствующих - идеализирует. 1941".14

В 1955 г. Лидия Корнеевна предложила "Литературной газете" статью "Утаенное наследство", в которой она попрекала Детгиз за то, что уже 17 лет он никак не соберется переиздать рассказы Житкова для подростков - "замечательные богатством языка, лаконизмом, силой изображения, неожиданностью фабульных поворотов и глубиною и ясностью этического вывода". 15 Кроме того, в статье Чуковской говорилось о зарезанном романе "Виктор Вавич". Ей предложили не упоминать роман, который она "... всегда полагала одним из самых сильных романов в русской советской литературе до солженицынского периода".16

Лидия Корнеевна согласилась, считая, "что если запрещено добиваться переиздания романа, ей надлежит добиваться хотя бы переиздания рассказов - тем более, что при жизни автора они постоянно попадали под обстрел педагогов, всегда предпочитавших литературную гладкопись богатству мысли и своеобразию стиля".17

В том же 1955 г. издательство Детгиз выпустило книгу статей и воспоминаний "Жизнь и творчество Б.С. Житкова", в которую вошли документальные воспоминания Л.К.Чуковской "Экзамен".

"Воспоминаний мои - вспоминает Лидия Корнеевна,- сплошь построены на цитатах из писем, а в письмах - сплошь! - почти всюду, без исключений, речь идет не о чем ином, а о романе "Виктор Вавич". Но всюду, даже там, где упоминается имена персонажей, искусно представила я читателю дело так, будто речь идет невесть о чем, о каком-то безымянном "произведении", над которым тогда трудился Житков. Об уничтоженной в 1941 году книге "Виктор Вавич" я не сказала ни слова. Моя работа поддерживала ложь, а не разоблачала ее. Мало ли о каких своих произведениях и о каких задуманных героях - Наденька, Санька, Таня - мог рассказывать в письмах ко мне Житков.

Арифметический мой расчет повторяю, был верен. Роман не переиздали, но зато ценою умолчаний "удалось пробить". И "Экзамен" и отрывки из писем - вышли в свет. А моральный расчет верен ли был? Сомневаюсь".18

И хотя Лидия Корнеевна в последние годы осуждает себя за всякого рода моральную арифметику, она говорит, что "документальные свои воспоминания "Экзамен" - я считаю единственно ценным, что написано мною о Житкове".19

В биографическом очерке о Житкове тоже нет упоминаний о романе, лишь дневниковые записи писателя 1936 г. "писать - либо для трехлеток, либо для тридцатилетних" отдаленно напоминают о начале его работы над романом. 20

Но все-таки, читая написанное Чуковской о Житкове, невозможно принять ее самоуничижительную оценку этой работы.

Подробно, умно и увлекательно рассказывает Чуковская о писателе, пришедшем в детскую литературу с богатым житейским опытом, с любовью к морю и дальним странам и вместе с тем "не приключенцем" с занимательными фабулами, а настоящим писателем, герои которого слышны в каждой интонации и каждом поступке. 10 лет - с 1924 г., когда Житков впервые принес в редакцию альманаха "Воробей", свой первый рассказ, до 1934 года Борис Житков писал для детей среднего школьного возраста. В его рассказах этого периода основными темами были храбрость, труд, творческая фантазия и мужество.

С середины 30-ых годов Житков стал все чаще и чаще обращаться к малышам. Его рассказы для малышей Л.К.Чуковская называет "... родными правнуками детских рассказов Льва Толстого; им свойственна та же поэтическая, насыщенная содержанием экономная краткость".21

Л.К.Чуковская сравнивает хрестоматийные рассказы дореволюционных писателей и житковские дидактические рассказы и ее вывод очевиден:

"... там, где в традиционном хрестоматийном рассказе вместо лиц людей, вместо облика времени, вместо голоса автора - белое пятно, пустота, в рассказе Житкова - богатство. Богатство языка, наблюдений, живых характеров и лиц".22

И еще одно качество Житкова несомненно, близкое самой Чуковской, - сознательное стремление к точности: точность Житкова не суха, но сердечна, он сам взволнован - поэтому волнует и читателя.

В редакционной работе, как и во всякой другой, был Борис Житков, по рассказам товарищей, неутомим, требовал от себя и от других, чтобы все было сделано "на совесть", "на совсем", «в самую точку "... 23

Житков стоит у основания научно-популярной литературы для детей. Он писал и о том, как устроен водопровод и как работает Волховстрой, и о труде пожарников, литейщиков, плотников. Его "технические" книги легко усваиваются из-за присущей им естественности разговорных интонаций. Он не вещает с кафедры, не отпугивает умственностью. Он разговаривает с ребенком запросто, по-товарищески: «Чего казалось бы проще?» 24 или «Гляди, электричество в хорошую копеечку может влететь»25.

Житков постоянно принимал участие в попытках издательств создать энциклопедию для детей. Энциклопедии эти по разным причинам так и не увидели света. Но Житков все-таки оставил после себя энциклопедию - энциклопедию для малышей, которые постоянно задают вопрос: почему? Эта энциклопедия одного автора, называется она "Что я видел". Сюжетом книги Житков сделал путешествие четырехлетнего Алеши, он впервые увидел московское метро, вокзал, поезд, такси, семафор, гостиницу, Кремль. Из Москвы он отправился на Украину к бабушке в колхоз - тут он увидел леса и поля, огороды, сады, баштаны. Потом на самолете он прилетел к отцу в Харьков. В пути и на месте Алеша неустанно спрашивал "почему". Он узнает мир в дороге, в действии, как это свойственно детям.

В очерке Чуковской 7 глав, биография писатели рассказана лишь в первой главе, она начинается детством, о котором Чуковская пишет подробно и со вкусом, затем идет рассказ о молодости Житкова, когда он менял профессии и все видел. Фактически после этой первой главы биографии у писателя больше нет. Он пришел в редакцию, стал писать, жил литературой для детей, иногда выступал со статьями о детской литературе, - и все. Со второй главы Чуковская начинает критическую часть очерка, как-то не обращая внимания на жизнь писателя. В очерке совсем нет упоминания о тех, с кем работал Житков, все как-то безымянно: "одна корреспондентка", "один редактор", "один писатель". Мелькают названия детских журналов "Чиж", "Еж", "Воробей", но нет даже упоминания о том, какова была направленность этих журналов, каков их адрес. А ведь сами эти журналы были школой и экспериментальной лабораторией детских писателей, были творческими коллективами.

Л.К.Чуковская адресует свой очерк учителям, библиотекарям, родителям, создает серию небольших критических этюдов к произведениям Житкова, выявляет их тему, характеры героев, стиль изложения. Очерк был хорошо встречен читателями и дважды переиздавался. Лидия Корнеевна добилась поставленной цели: книги Житкова снова начали выходить и новое поколение подростков получило к ним доступ.

БЫЛОЕ И ДУМЫ ГЕРЦЕНА

А.И.Герцен всегда был для Чуковской одним из особенно дорогих писателей. Она и читала Герцена и занималась им.

В 1953-1956 гг. Лидия Корнеевна была одним из редакторов 61-63 томов "Литературного наследства", посвященных Герцену и Огареву. "Работа моя была трудоемкая, черная и безымянная - вспоминает Чуковская, - "стилистическая правка" вступительных статей и комментариев. Однако, при всей неказистости, она обогатила меня знаниями, и я благодарна ей". 26

Работа в редакции "Литературного наследства" сблизила Лидию Корнеевну с такими знатоками Герцена, Огарева и их современников, как И.С.Зильберштейн и С.А.Макашин, основателями издания, которые и привлекли Чуковскую к редакторской работе, а также с Ю.Г.Оксманом, который вел такую же неприкаянную жизнь, как сама Лидия Корнеевна из-за того, что в 1936 г. был арестован, а в 1946 г., хоть и освобожден из заключения, но не реабилитирован (добиться же в Москве прописки, жилья и постоянной работы человеку не реабилитированному было невозможно).

Знатоки Герцена расширили и углубили знания Чуковской о Герцене - художнике, Герцене - мыслителе. Впоследствии она написала две работы о Герцене: книжку о "Былом и думах" (1966) и биографический очерк о юности Герцена "Начало", опубликованный в альманахе "Прометей" (1967).

Л.К.Чуковская постоянно перечитывала Герцена, "одного из сильнейших русских прозаиков",27 всякий раз находя его мысли чрезвычайно современными. В дневнике 1962 года Чуковская записала:

"... сейчас читаю Герцена, читаю каждую свободную минуту и таскаю за собой в трамваях и троллейбусах. Он пленяет меня своей никем еще не изученной поэтичностью, он, конечно, поэт, мыслитель... Но главное, конечно, то, что в наше время Герцен необыкновенно уместен; всеми средствами художнически работающей мысли он заставляет думать о нашем прошлом и нашем будущем. В 1962 году неотрывно тянет читать, что писал Герцен, о чем он вспоминал, о чем думал в 1862, в 1863. Ведь на нас сейчас идет 1963. Сто лет назад время в России было кое-чем похоже на наше, теперешнее - именно своею двойственностью. Трудно было угадать, что куда повернет. После великого освобождения крестьян в 61-м году - злодейства в Польше, а эти провокационные пожары, ненужные ссылки, ненужные казни!.. У нас после великого освобождения заключенных - Венгрия, кровь, и опять будто мобилизуется сталинщина... Что дальше - не поймешь. .. Я читаю и перечитываю подряд и в разбивку, что им написано в 1862 и в 1863... Главный мотив, что Россия пробудилась и нельзя ей дать уснуть снова, нельзя позволить эпохе Александра Второго превращаться в эпоху Николая Первого. Герцен в 1862 году боится возврата к "николаевщине" и, говоря о тогдашнем усмирении Польши, поминает расправу с восстанием 1831 года. Он говорит, что в тридцатые годы русские были менее виновны, чем в шестидесятые, потому что тогда они были в забытьи, а со смертью Николая очнулись".28

Книгу о Герцене Л.К.Чуковская закончила в 1965 г., а в 1966 г. издательство "Художественная литература" ее выпустило.

Из всего творчества Герцена Лидия Корнеевна выбрала "Былое и думы", произведение необыкновенное по жанру и замыслу. В очерке 6 глав: I. О времени и о себе; II. Нельзя молчать; III. Отвага знания; IV.От кого зависит будущность; V. Талант противудействия; VI. Это горит и жжет. Каждая глава рассматривает определенный аспект "Былого"; вместе весьма полно раскрывая герценовское произведение.

Конечно, Л.К.Чуковская в 200-страничном очерке не могла рассказать все о "Былом и думах", но она и не ставила этой задачи. Она рассматривает только то, что и столетие спустя волнует читателя (и прежде всего ее самое) и то, что нашло живой отклик одобрения у современников Герцена.

Очерк о Герцене - единственная книга Чуковской, о начале работы над которой мы знаем от самой писательницы. 29 Перечитывая Герцена, читая вслух друзьям строки, наиболее созвучные 60-м годам XX века, она относилась к Герцену как к современнейшему из писателей - публицистов. Начиная очерк, Чуковская подчеркивает, что "Былое и думы " были задуманы, как объяснение одного личного события из жизни Герцена, как "мемуар о своем деле", 30 но чуть лишь он прикоснулся к памяти, как "мемуар" о личном неотвратимо начал перерастать в "мемуары", охватывающие весь жизненный путь с самого младенчества, а летопись собственной жизни превратилась в летопись эпохи. Поэтому-то "записки" Герцена, как он сам называл свои воспоминания, и через 100 лет тревожат русские сердца тем, что они тщательно воспроизводят "впечатления общественной жизни - цвет времени, запах времени, звук времени, воздействовавший на растущую душу".31

Как начиналась юность Герцена? - тетрадками пушкинских, рылеевских запрещенных стихов, известиями о казни декабристов. Не так ли начиналась жизнь мальчиков и девочек 50-ых годов, современников и друзей Л.К.Чуковской. Можно сравнивать строки из очерка о Герцене с записями из последнего (2-ого тома) "Записок об Анне Ахматовой"* (Прим. Авторов сайта. На момент издания этой книги "Записки" выходили в 2х томах, последнее издание было дополнено 3м томом, включившим «Ташкентские тетради»), где появляются имена совсем молодых людей, болеющих за судьбы России (Володя Корнилов, Иосиф Бродский, Кома Иванов, Анатолий Якобсон, Галансков и многие другие). Их юность тоже начиналась тетрадками запрещенных стихов Ахматовой, Цветаевой, Мандельштама, да и их собственные тетрадки стихов тоже быстро стали запрещенными.

"Что такое юность Герцена?" - задает вопрос Л. Чуковская - "это известие об июльской революции в Париже, а за ним - о восстании в Варшаве, это - весть о падении Варшавы, это - слухи об арестах студентов, оказывающиеся истиной, это - проводы друзей в этапных тюрьмах, - это - жадные мечты о новом справедливом строе, который уничтожит рабство и пересоздаст человечество".32

И примерно такая же юность тех, кому адресует свой очерк Чуковская: это вести о Венгрии и Польше, это аресты студентов, это проводы друзей, сосланных за чтение стихов и романа Пастернака, за самоиздание своих стихов.

Чуковской дорога герценовская запись: «время следовавшее за усмирением польского восстания, быстро воспитывало».33 Она проецирует эту мысль на свое придавленное, но не задавленное время, и шире – на многократное повторяющееся в русской культуре «явление поэтов, которые «общее» переживают как «личное». 34 Таков Шевченко, таков Некрасов, таков Александр Блок, собственной судьбой подтвердивший провозглашенную им истину: "чем более чуток поэт, тем неразрывнее ощущает он "свое" и "не свое", поэтому, эпохи бурь и тревог, нежнейшие и интимнейшие стремления души поэта тоже преисполняются бурей и тревогой". Таков Маяковский в своих поэмах, где история, эпос пережиты лирически". 35

Герцен в предисловии к своим запискам писал: "Пусть же Былое и думы заключат счет с личной жизнью и будут ее оглавлением"36, а через несколько страниц еще раз повторял: "Былое и думы не историческая монография, а отражение истории в человеке, случайно попавшем на ее дороге".37

Для Чуковской Герцен дорог тем, что его душевный мир был так обширен, так вместителен, что свободно отражал в своих глубинах громады исторических событий.

Во второй главе "Нельзя молчать" Л.К.Чуковская перечитывает сквозь линзу своего времени те страницы "Былого", которые посвящены чужим биографиям и чужим голосам. Тургенев когда-то отметил, что у Герцена нет соперников в характеристике людей, с которыми он сталкивался. Л.К.Чуковская объясняет это качество Герцена тем, что в изображении человека для него "...важнее всего подчеркнуть черты, обусловленные историей, временем, принадлежностью к той или иной социальной категории, общественной группировке или, как он сам говорил, тому или иному слою, кряжу, посту. Очерчивая образ человека, Герцен тем же движением чертил и образ эпохи, времени".38

Из множества рассказанных Герценом биографий Л.К.Чуковскую особенно привлекают биографии "нарушителей молчания"39: люди разных поколений и разных философско-политических взглядов, находившиеся в сложных отношениях друг с другом и с Герценом, объединены в сознании и самого писателя и его исследовательницы именно так, что во времена всеобщей немоты они имели мужество говорить и встать своим словом поперек власти. Вот почему изображению их слова-поступка Герцен уделяет так много внимания. И сама Л.К.Чуковская, начиная с 60-ых годов, всегда выступает в защиту тех, кто имеет мужество говорить вопреки власти.

В 3-ей главе "Отвага знания" Л.К.Чуковская обращает внимание на Герцена - мыслителя, "... люди, исторические события, биографии друзей и недругов, эпизоды собственной жизни - все в записках Герцена служит поводом для дум, проникнуто думами, окружено ими, как суша окружена океаном, все выступает, вырезывается среди раздумий, все иллюстрирует их, подтверждает или опровергает, уходит в них и из них рождается".40

Л.К.Чуковская, раздумывая по поводу затронутых Герценом вопросов, признается:

"Невольно замедляешь чтение и отрываешься от книги, примеривая поразившую тебя мысль к себе, к своему времени, к своему собственному опыту, вовлекаясь в счастливую умственную работу - совместно с гением".41

Но, конечно, сила Герцена не в разрозненно оброненных мыслях, а в том, что они образуют целую философскую систему писателя. Проповедник мирного социального переустройства России, Герцен требовал от тех, кого он считал своими соратниками, строго ответственного отношения к человеческой жизни. Авантюризм в политике, оправдывающий хлесткими революционными фразами призыв к террору, к массовому истреблению людей, к тому, чтобы в беспамятстве буйства ломать и рушить, был Герцену ненавистен.

"Уважение к человеческой личности, боль за ее боли родились в Герцене, как протест против многовекового ее поругания в стране рабства - России".42 пишет Чуковская.

Другая черта Герцена, дорогая для его исследовательницы, - его безбоязненный, не пугающийся грозных выводов ум. Великое отличие Герцена от людей, не столь беспощадных к себе и не столь мужественных в том, что он "не опускал глаз ни перед какой правдой". 43 Герцен сам о себе говорил, что он "пожертвовал многим, но не отвагой знания" 44, он пожертвовал своею любовью к друзьям - Грановскому, Коршу, Кетчеру, Редкину, когда стало ясно, что наступил теоретический разрыв. Герцену было непросто пережить теоретическое расхождение с друзьями, это было его глубокое личное горе: "точно кто-нибудь близкий умер, так было тяжело; еще кусок сердца отхватили». 45

Чуковская пишет:

"Десятки раз в "Былом и думах" изображены мучительные расставания автора с дорогой мыслью - если она оказалась "не истинной", - с дорогими людьми, если они изменяли истине в поисках мира с окружающим и духовного покоя".46

4-ая глава "От кого зависит будущность" в принципе основана на одном лишь разделе из "Былого и дум" - главе "Роберт Оуэн", написанной в 1860 г., когда собственная проповедническая деятельность Герцена была в полном разгаре. Герцен повествует о неудаче Оуэна, который создал в Нью-Ламарке, в Шотландии, фабрику с сокращенным рабочим днем и при ней детский сад и школы, желая доказать ту элементарную мысль, что, если людей не спаивать водкой, не перегружать непосильным трудом и правильно воспитывать с детства, то человечество постепенно войдет в царство справедливости и свободы.

В этой же главе Герцен излагает историю Гракха Бабефа, коммуниста-революционера, который в 1796 г. организовал во Франции "договор равных"47, чтобы, захватить власть, немедленно ввести новый строй силою оружия, декретов и указов. Герцен осуждающе пишет о замыслах приверженцев Бабефа: их первым декретом в случае захвата власти, предполагался декрет об учреждении полиции. Герцен иронизирует:

"... под декретом Бабефа так и ждешь подписи: граф Аракчеев".48

и продолжает:

". . . если бы заговор удался и программа Бабефа осуществилась - личность человеческая оказалась бы принесенной в жертву государству, Республике",49 которая педантично регламентирует жизнь и быт людей.

Если бы Бабеф победил, французы превратились бы, по определению Герцена, "в приписанных к равенству арестантов, лишенных самых существенных человеческих прав - права мыслить, сомневаться, самим решать свою судьбу".50

Герцену казалось непривлекательным насильственно введенное равенство, при котором личность опутана целой паутиной правительственных распоряжений и подозрений. Ему больше нравился путь мирного Оуэна, который "хотел воспитать людей в другом экономическом Быту", 51 хотя и к Оуэну он относится скептически за то, что тот вообразил, будто каждому легко понять простую и непреложную истину: из мира исчезнут преступления, никого не придется казнить и наказывать, когда люди научатся правильно воспитывать детей и никогда никого не держать в нищете и рабстве. Но "не взошедшее в ум" 52 большинство, опутанное вековыми предрассудками, хуже всего понимает простые - и новые - истины. Для Герцена

"... падение небольшой шотландской деревушки. . . имеет значение исторического несчастья".53

Но из неудачи мирного Оуэна и воинствующего Бабефа, Герцен делает важный вывод: вместо "растрепанной импровизации истории" 54 необходимо изучать действительность и искать в ней закономерности и изменять ее. Герцен рассматривает человека как активное существо, которое "может переменить пеструю ткань истории". 55 Он кончает главу "Роберт Оуэн" прямым воззванием к читателю:

"- Теперь вы понимаете, от кого зависит будущность людей, народов?

- От кого?

- Как от кого?... да от НАС с ВАМИ, например.

Как же после этого сложить руки! "56

Л.Чуковская очень дорожит таким человеческим качеством: верить в "нас с вами" вопреки всем нелепостям, случайностям, неудачам и жестокостям истории.

В 5 главе "Талант противудействия" Л.К.Чуковская пишет о последних частях "Былого и дум", отразивших самые важные события времени: смерть Николая I, Польское восстание 1863 г., молодую русскую эмиграцию, основание Вольной русской типографии и тот подъем, который овладел и Герценом и мыслящими русскими. В эти годы изменился характер герценовского произведения: "чем ближе к концу, тем явственнее "Былое и думы" отдаляются от жанра мемуаров, сближаясь с памфлетом, с очерком, с разными видами журнальных статей".57

В это время Герцен записывал у себя в дневнике:

"Громкая открытая речь может вполне удовлетворить человека. Без вольной речи - нет вольного человека. Открытое слово - торжественное признание, переход в действие".58

Чуковская пишет, что "Ленин высоко ценил Герцена за то, что тот "первым" обратился к народу "с вольным русским словом". 59 Но Ленин относил это достоинство лишь к прошлому, для Чуковской это самое высокое - на все времена - качество, открытым словом звать живых. Она пишет:

"Заключительной мыслью "Былого и дум" стала мысль, воплощением которой была вся жизнь и вся проповедь Герцена, - необходимость для каждого человека сверять требования своей совести, чести и своего разума с требованиями деспотической власти и, в случае несовпадения этих требований, сопротивляться им". "Талант неповиновения" и противудействия - это, и по Герцену и по Чуковской, - добродетель, без которой "не было бы ни истории, ни развития".60

В 6 главе "Это горит и жжет" Л.К.Чуковская рассматривает жанровую природу и языковые достоинства "Былого и дум".

Несмотря на восторженные отзывы современников о "Былом и думах", несмотря на прозорливые замечания, что в этом произведении личность автора объединила и сплавила воедино памфлет, автобиографию, историю, философию, мемуары и "этим-то и взяла". Как говорил Белинский, отнести "Былое к какому-либо жанру трудно, по той уважительной причине, что такого жанра нет".

Сам Герцен отклонял все жанровые определения, предлагаемые друзьями и определял свою задачу так:
"... просто писать о чем-нибудь жизненном... Это просто писание к ближайшему разговору - тут и факты, и слезы, и хохот, и теория, и я... делаю из беспорядка порядок".61

Л.К.Чуковская объясняет жанровый сплав Былого - это и историческая хроника, и автобиография, и громогласная исповедь, тесно сливающаяся с проповедью, и мемуары - тем что "Герцен рано понял ценность личного человеческого опыта для постижения эпохи, времени"...62 Этим и продиктована новизна формы - соединение исторической хроники с автобиографией, исповеди с проповедью, создавшие небывалый в литературе жанровый сплав.

Говоря о языке и стиле произведения, Чуковская отмечает, что и здесь "Былое и думы" близки, с одной стороны, самому интимному из всего, созданного Герценом, и в то же время самому широковещательному - публицистике "Колокола", а также - живой речи. Герценовская устная речь, перейдя с его уст на бумагу, сохранила энергию и силу разговорного синтаксиса и мгновенно родившихся, созданных на лету слов, форм слов, каламбуров. Чуковская приводит множество примеров герценовских новообразований и каламбуров, объясняя, из чего они родились и какой смысл передают в герценовском употреблении.

Помимо блестящих разговорных находок слово Герцена обладает огромной точностью. Исповедоваться банальными "гуртовыми" словами нельзя, нужно, чтобы каждое слово "просочилось сквозь кровь и слезы", тогда оно становится точным и существенно нужным.

Читая книгу Чуковской о "Былом и думах Герцена", все время чувствуешь не только исследовательское сопереживание событий в "Былом", не только умение читать Герцена из настоящего, но и то, что Лидия Корнеевна принимает его за высокий человеческий образец. Мы не раз указывали на внутреннее цитирование Герцена в прозе и статьях Чуковской. Следует еще сказать, что книга Чуковской "Процесс исключения", как и ее выступление, написана с тем мужеством откровенности и мысли, которые она так ценила в А.И.Герцене.

СНОСКИ

Глава II

1. Чуковская Л. Декабристы - исследователи Сибири География, Москва, 1951, стр.52

2. Там же стр. 23.

3. Там же стр. 84.

4. Там же стр. 51.

5. Там же стр. 100.

6. Там же стр. 129.

7. Чуковская Л. Процесс исключения, ИМКА Пресс, Париж, 1979, стр. 32.

8. Чуковская Л. Декабристы - исследователи Сибири, География, Москва, 1951, стр. 24.

9. Там же стр. 24.

10. Там же стр. 10.

11. Там же стр. 10.

12. Там же стр. 24.

13. Чуковская Л. Процесс исключения. ИМКА Пресс, Париж, 1979, стр. 29.

14. Там же стр. 30.

15. Там же стр. 31.

16. Там же стр. 30.

17. Там же стр. 31.

18. Там же стр. 33.

19. Там же стр. 32.

20. Там же стр. 40.

21. Чуковская Л. Борис Житков, Государственное издательство детской литературы, Москва, 1957 г., стр. 40.

22. Там же стр. 22.

23. Там же стр. 77.

24. Там же стр. 37.

25. Там же стр. 60.

26. Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой, ИМКА Пресс, т. 2 (1952-1962), Париж, 1980, стр. 532.

27. Там же стр. 532.

28. Там же стр. 488.

29. Там же стр. 523.

30. Чуковская Л. Былое и думы Герцена, Художественная литература, Москва, 1966 г., стр. 15.

31. Там же стр. 20.

32. Там же стр. 20.

33. Там же стр. 20.

34. Там же стр. 25.

35. Там же стр. 26.

36. Там же стр. 26.

37. Там же стр. 27.

38. Там же стр. 32.

39. Там же стр. 35.

40. Там же стр. 51.

41. Там же стр. 53.

42. Там же стр. 62.

43. Там же стр. 69.

44. Там же стр. 69.

45. Там же стр. 80.

46. Там же стр. 82.

47. Чуковская Л. Былое и думы Герцена, Художественная литература, Москва, 1966 г., стр. 88.

48. Там же стр. 89.

49. Там же стр.89.

50. Там же стр.90.

51. Там же стр.90.

52. Там же стр. 85.

53. Там же стр. 86.

54. Там же стр.91.

55. Там же стр.92.

56. Там же стр.95.

57. Там же стр.99.

58. Там же стр.98.

59. Там же стр.134.

60. Там же стр. 139.

61. Там же стр.146.

62. Там же стр. 149.


ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ