ДВЕ НАДПИСИ
1Откликаясь на просьбу передать для сайта факсимиле двух дарственных надписей Лидии Корнеевны Чуковской, я вполне отдаю себе отчет в том, что обе они обладают свойствами "личного послания" и не содержат в себе какой-либо специальной социальной значимости. Таковыми они для меня и остаются. Однако прошедшие десятилетие после ухода Лидии Корнеевны из жизни, продолжающееся осмысление читателями ее жизненного и писательского пути, книжные и журнальные публикации из ее архива постоянно добавляют все новые черточки и штрихи к портрету удивительного человека, современником которого посчастливилось быть и мне. И я вижу, что многим из тех, для кого Лидия Корнеевна своими книгами и судьбой стала близка и необходима, - хотелось бы узнать о ней больше. Мы помним, что образ целого нередко складывается из частностей, именно поэтому я и рискую поделиться дорогими для меня "штрихами", которые, как мне кажется, добавят краски в портрет автора "Софьи Петровны" и "Записок об Анне Ахматовой".
Так получилось, что в обоих случаях были надписаны публикации в одном и том же журнале, в питерской "Неве", - между ними и пролегает время нашего знакомства и нечастного общения. Как оказалось, это самая первая и самая последняя ее дарственная надпись, из тех, что были сделаны для меня.
Более ранняя относит в то время, когда - только-только начав работать в журналистике - я стал свидетелем легализации имени Лидии Корнеевны на страницах советской периодики. Незадолго до "Невы" с первой публикацией "Софьи Петровны" на родине автора, я прочитал повесть в "тамиздате" (помню, что ее мне дала секретарь Корнея Чуковского - Клара Лозовская), а к февралю 1988 года уже довольно регулярно наезжал в переделкинский дом-музей Корнея Ивановича.
Летом 1987-го мне удалось написать об этом мемориальном музее для одной из столичных газет - заметку (самодеятельному музею грозило уничтожение), в которой упоминалось имя Лидии Корнеевны. Имя звучало в почти "деловом", нейтральном контексте: что это именно она после смерти Корнея Чуковского решила сохранить его комнаты такими, какими он их оставил. О том, что дочь Корнея Ивановича - запрещенный литератор, что она исключена из Союза писателей я, на момент написания заметки - не знал, поэтому обильные поздравления многих известных и малознакомых людей были мне тогда не вполне понятны. Помню, что звонили даже на завод, где я работал - прямо в сборочный цех. Оказалось, что это было едва ли не первое появление имени Лидии Чуковской в печати - после более чем полутора десятка лет молчания или упоминаний в том или ином списке "врагов советской власти".
После выхода той заметки я и узнал, в какой дом езжу по выходным. Узнал - и в самом доме, и из передач иностранного радио (помню, в частности, как зачитывали поздравительную телеграмму Л.К. - Иосифу Бродскому, в связи с его Нобелевской премией; диктор не преминул подробно напомнить кто такая Лидия Чуковская). С самой Лидией Корнеевной мы знакомы не были, она приезжала в музей по будням.
Поскольку мои родители тоже изредка слушали "голоса", они что-то знали и о Лидии Чуковской и об опальном музее, и, признаюсь, не очень-то одобряли мои поездки в Переделкино ("перестройка" хотя и разворачивалась полным ходом, но книги Лидии Корнеевны были тогда еще под запретом). Тут-то и вышел номер "Невы" с "Софьей Петровной", на публикацию которой в то время Лидия Корнеевна, как мы теперь знаем, не особенно рассчитывала. И, тем не менее, усилиями тогдашнего заведующего отделом прозой журнала - Самуила Ароновича Лурье и, конечно, благодаря "веяньям времени" повесть напечатали.
Как только журнал оказался у меня в руках, я решил показать повесть родителям, и, уходя рано утром на завод, оставил номер "Невы" на столе, с запиской о том, что в нем напечатана старинная повесть Лидии Чуковской. Вернулся я в тот день очень поздно, а на следующее утро меня на кухонном столе ожидало, в свою очередь, послание от мамы - в котором она меня очень тепло благодарила меня за мое "просветительство", и тут же - слова восхищения о "Софье" и ее авторе.
В тот год мы и познакомились в Москве с Лидией Корнеевной. Я, смущаясь, рассказал ей о нашей с мамой читательской истории и попросил надписать мне журнальную публикацию. Лидия Корнеевна оставила журнал у себя и сказала, что через некоторое время он вернется ко мне. Я тогда еще не знал, что она не терпит никаких импровизаций.
…Спустя годы я нередко оказывался в квартире на Тверской. В тот день мы с Еленой Цезаревной обсуждали, кажется, комментарии к одному из томов нового собрания сочинений Чуковского. Неподалеку работала, систематизируя архив Лидии Корнеевны, ее многолетняя помощница - Жозефина Оскаровна Хавкина. Улучив минутку, она сказала мне, что среди писем, направленных Лидии Корнеевне, ей только что встретилась записка моей мамы, начинающаяся домашним обращением: "Павлуша!..". Это была та самая благодарность за "просветительство" с впечатлениями от чтения повести.
Выходит, я выполнил трогательное желание Лидии Корнеевны, дорожившей живыми откликами на ее книги и когда-то отдал ей мамину записку ко мне, о чем позабыл.
2
Вторая надпись в той же "Неве" вряд ли может быть мною как-то прокомментирована - она говорит сама за себя. Помню только, что когда я прочитал ее, мне пришло в голову, что, в ту минуту, когда она делалась, Лидия Корнеевна была не в лучшем расположении духа, что ей было, по каким-то причинам, грустно. Теперь вижу и понимаю, что она написала мне то, что давным-давно поняла для себя, что, по сути, сочувственно относясь к моим "занятиям словесностью", она сообщила мне нечто вроде своего профессионального откровения. И в конце концов, подобные мысли, если вглядеться, так или иначе, рассыпаны по страницам ее книг, даже такой светлой как "Памяти детства".
…Здесь я не могу удержаться, чтобы не вспомнить о единственной - в моем случае - импровизации: надписывая - нам с женой - первое отечественное издание воспоминаний о своем отце, она начертала: "…на память о моей старости". Теперь, всякий раз, когда я вижу эти слова, у меня комок в горле.
Павел Крючков,
научный сотрудник Дома-музея Корнея Чуковского в Переделкине
(отдел Государственного Литературного музея)