ИС: "Учительская газета"
ДТ: 1 января 1938 г

Всесоюзная любовь

В одном рассказе Николая Успенского какие-то пустяковые люди издают в захолустье газету. Чтобы показать, какая дрянь была эта газета, автор в числе ее сотрудников выводит десятилетнего мальчика, который помещает в газете такие идиотские строки:

"Появилось солнце, улыбаясь, точно молодой (!) юноша, беспечно играющий на руках (!) своей матери"1.

Подобная ахинея казалась в ту пору типичной для литературных попыток десятилетних детей. В ту пору считалось, что над детскими писаниями можно только хихикать.

Дети-стихотворцы изображались тогда в виде забавных кретинов. В шутовском романе беллетриста Дружинина "Сантиментальное путешествие Ивана Чернокнижникова" выведен 9-летний ребенок, сочиняющий такие стишонки:

Ферапонт овчину дубил
И руку себе зашибил.
Так знай же ты, детина,
Что может зашибить и овчина,
Когда ты - дурак
И делаешь не так.

Те страницы, где выведен ребенок-поэт, озаглавлены Дружининым в игриво-ироническом стиле: "Опыты 9-летней Музы, или удивительный крошка, подающий большие надежды".

Но даже сквозь хихиканье пробивается у Дружинина жалость: слишком уж коверкали в ту пору даровитых детей.

"Лицо его, - читаем в романе об "удивительном крошке", - было необыкновенно худо и зелено. Он, казалось, едва передвигал ноги.

- Отчего он так худ? Видно, болен...

- О, нет, не думайте. Он часто работает ночью, и оттого немного ослаб..."

Ребенок работает ночью! Советскому читателю это кажется безумной фантастикой. Ребенка грызет честолюбие, разжигаемое в нем его родителями! Его мучает жажда славы - чувство, совершенно неведомое нашим молодым дарованиям. Родители показывают его своим гостям, как литературного гения, и, когда он читает стихи, они для храбрости поят его вином!! В каждом взрослом, выступающем в том же салоне, он видит своего конкурента! И чуть ему кажется, что на долю этого конкурента выпало больше рукоплесканий, похвал и улыбок, он тут же, среди гостей, начинает истерически плакать2.

Неврастеник, самовлюбленный эгоист и заморыш - вот что такое был даровитый ребенок в беллетристике старого времени. Над его творчеством она только и умела смеяться.

Лев Толстой, единственный из старых писателей, отнесся к детскому творчеству с достодолжной почтительностью. В его знаменитой статье "Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?" дан тонкий и точный анализ методов детского творчества. Анализ, окрыляемый восторгом.

Но Толстой так и остался одинок. Никто не разделил его чувств. Говорили: чудачество, барская блажь. С Толстым даже не особенно спорили, до такой степени всем было ясно, что он восхищается вздором.

Замечательно, что Д. В. Григорович в своих очерках "Скучные люди" причислял к разряду наиболее унылых (?) и нудных людей всех мальчиков от 12 до 17 лет включительно, "одаренных каким-нибудь талантом": пишущих стихи, сочиняющих повести, рисующих3.

Нынче эти строки кажутся почти непонятными. У нас привыкли так пылко интересоваться художественным творчеством одаренных детей, что не в силах и представить себе ту брезгливую зевоту презрения и скуки, с которой старик-беллетрист говорил о пишущих и рисующих детях.

Мы сами не всегда замечаем, что основа основ нашей воспитательной практики - беспримерное уважение к ребенку. Попробовал бы какой-нибудь пишущий высмеять ребенка в статье или в книге! Досталось бы ему от читателя. За границей это делается часто: в юмористических листках всего мира - в немецком "Люстиге Блэттер", в английском "Панче", во французском "Ле Рир" ребенок - постоянная мишень для острот. Он воспринимается тамошним средним читателем, как традиционно-смешной персонаж. В нашей журналистике это вызвало бы целый тайфун. Яростно запротестовал бы читатель. Читатель почувствовал бы себя кровно обиженным, если бы обнаружил на страницах журнала неуважительное отношение к ребенку.

Где корни этого небывалого чувства? У советских людей есть фундаментальная вера, которой сейчас нет ни у кого на земле: вера в свое великолепное Будущее. Носителями этого Будущего являются дети. Для них, для детей, для тех, кто в 1950 году (немного поздней или раньше) станут хозяевами нашей страны, и создается с такими усилиями светлый коммунистический быт. Огромная ставится ставка на всех этих Юр и Марин.

Отсюда страстная заинтересованность масс во всем, что относится к детям.

Прежде на маленького ребенка смотрели, как на частную собственность его папы и мамы.

А нынче его ощущают как драгоценную собственность всего государства.

- Дьявольская разница! - по выражению Пушкина.

Слушают ли советские люди симфонический оркестр детей, разглядывают ли модели машин, построенных ребячьими руками, читают ли в "Пионерской правде", в "Мурзилке", в "Чиже" стихи, сочиненные каким-нибудь семилетним поэтом, они как бы делают смотр: много ли творческих сил накоплено в будущих строителях жизни?

И всякий раз с удовольствием убеждаются: много.

Если бы понадобилось продемонстрировать на мелком, но четком примере, до каких необычайных пределов дошло в нашей стране детолюбие, я привел бы два полученных мною письма: одно - старое, другое - вчерашнее.

Первое письмо было прислано мне еще при царизме, около четверти века назад, какой-то разгневанной барыней, прочитавшей в одной из тогдашних газет мои первые заметки о языке малышей.

"Что касается детского языка, - писала эта сердитая дама, - то советую вам почитать библию; там вы узнаете, как три тысячи лет тому назад премудрый Соломон доказал, что детского языка нет. А я, как мать многих детей, могу вам доказать, что дети, по недостатку развития своих внешних чувств и своего ума, умеют только картавить, то есть коверкать недослышанные слова взрослых, например, "шикана" - "картошка", "обдяда" - губка, "панфуй" - футляр и т. д.".

Сбоку приписка:

"Вы забыли, что яйца курицу не учат!"

В этой одной строке - древнерусское, тысячелетнее, рабье неуважение к ребенку, которое могла истребить лишь чудотворная наша эпоха.

К письму прилагалось такое обращение в редакцию:

"Ваши читатели, конечно, не иначе могут смотреть на статью некоего Чуковского "О детском языке", как на рождественскую шутку. Но всяким шуткам есть предел... Конец вашей газеты недалек, если она не перестанет брать сотрудников с одиннадцатой версты (то есть из сумасшедшего дома)..."

Исследование детской речи казалось тогда сумасшествием.

Заявить о своем уважении к ребенку - значило навлечь на себя неуважение читателя.

Но вот письмо, полученное нынешним летом от одного деревенского школьника:

"Товарищ Чуковский. Я решил завести дневник и записывать речь маленьких людей, будущих строителей социализма. Прошу сообщить мне, как лучше урегулировать это дело. Жду с нетерпением Вашего совета. Привет.

Степан Родионов.

Станица Золовская, Кругловского района, Сталинградской области".

Письмо суховатое. Деловое письмо.

Насчет того, что детская речь представляет собою большую ценность, у Степана Родионова нет ни малейших сомнений. Для него это дело решенное. Уважение к психической жизни ребенка вошло в его плоть и кровь вместе с другими элементами советской культуры.

Он спрашивает лишь о методике этой трудной работы, которую берет на себя добровольно, без всяких сантиментальных ужимок, просто как общественную нагрузку. Тревога о детях, забота об их приобщении к культуре - для него естественное чувство. Еще лет десять-двенадцать назад нам, литераторам, писали о детях главным образом лишь матери и бабки, а теперь заурядными становятся письма на эту же тему от девушек, холостяков и подростков, то есть от таких категорий людей, которые до недавнего времени считались наиболее равнодушными к детскому быту. Теперь любовь к детям из узкоматеринского чувства стала массовой, всесоюзной и широко разлилась по миллионам сердец.

Бесчисленные ясли, детсады, очаги, детские парки культуры и отдыха, детские санатории, детские курорты, детские библиотеки, детские городки, пионерские дворцы, пионерлагеря и тысячи новых школ, покрывающих собою всю страну от Артека до Арктики,- таково живое воплощение этой всесоюзной любви.

К. Чуковский

1 Рассказы Н. В. Успенского. Часть вторая, II. 1861, стр. 92.

2 Собрание сочинений А. В. Дружинина, том VIII, стр. 28-36.

3 Полное собрание соч. Д. В. Григоровича, том VIII, стр. 32.

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ