ИС: Речь, № 98
ДТ: 10(23) апреля 1910

Марк Твен

В Америке, в штате Миссури, в конце сороковых годов издавалась странная газета. Подписная плата вносилась натурой: капустой, морковью, дровами… Однажды, собираясь в отпуск, редактор этой газеты подозвал типографского мальчишку и спросил:

- Можешь редактировать газету?

- Попробую! - ответил мальчишка…

"Это и был мой первый литературный опыт", - сообщает о себе Марк Твен.

В ту пору ему было 13 лет.

В 15 лет он уже был "бродячим наборщиком", - тип очень распространенный в Америке, - но скоро бросил это занятие и сделался лоцманом на Миссисипи, непрерывно совершая рейсы между Сан-Луи и Новым Орлеаном, - расстояние в полторы (кажется!) тысячи верст! В то же самое время он состоял "речным репортером" луизианской газеты - поставлял туда заметки, фельетоны, - где, конечно, высмеивал знакомых капитанов - и к 20 годам был уже местной знаменитостью, - но вскоре бросил все и уехал с братом в Неваду. Его брат был назначен секретарем "невадской территории", чем-то вроде вице-губернатора, Марк поступил к секретарю в секретари - и вот они оба поехали. Марку мерещились антилопы и разбойники, буйволы, индейцы - и все это нахлынуло на него широкой волной.

Ехали он в допотопном шарабане - что-то вроде "люльки на колесах", - и какой это сплошной хохот все это путешествие. Им дозволили взять лишь полпуда багажу, и так как у юного секретаря 6 фунтов весил один только словарь и 4 фунта свод законов, то для белья и платья - не хватило места. Умывались, где попало, утирались собственными брюками, иногда качало "люльку" так, что словарь летел по ней, как живой, попадая пассажирам то в голову, то в живот. Кого только они не встретили на этом огромном пути: волков, апашей, охотников за буйволами, мормонов, встретили одного разбойника - "самый большой джентльмен, какого я когда-либо встречал" - и вот они на скалистых горах, в главном городе и перед ними хозяин гостиницы, почтальон, кузнец, мэр, полицейский, - "все это совмещенное в одном лице и облаченное одной кожей". А дальше соляная пустыня - высохший океан - соль выедает глаза, ноздри, пропитывается в кровь. Потом Гошуты - индейцы, которые, очевидно, "произошли от кенгуру или от норвежской крысы" - и снова пустыня, и вот они в Кэрсон Сити, на месте своего назначения - в разбросанном, деревянном, патриархальном городишке, где на улицах стреляют в прохожих, где губернатор занимает дворец о двух комнатах с кухней, где разносчики газет торгуют, между прочим, цыплятами, кошками, курами и др. В этом американском городе Твен и вступил в исполнение своих секретарских обязанностей. А так как обязанностей не было никаких (и желания тоже никакого!), то он взял одеяло и топор и отправился с товарищем бродяжничать. Они отправились к озеру Табо и построили себе хижину и прожили там много дней, не видя не единой души. И вернулись только тогда, когда их хижина сгорела, а с нею и вся местность вокруг, от их охотничьего костра.

В ту пору Америка была охвачена "золотой горячкой". Все бредили о Голконде. "Я был бы сверхчеловеком, если бы не сошел с ума, как и все", вспоминает Марк Твен. Он подыскал товарищей - двух адвокатов и одного купца, - вместе с ними приобрел повозку и "пару невозможнейших кляч" - и вот, выбиваясь из сил, через месяц (или даже больше!) они достигают Хэмбольта - не находят там ничего, и обнищавшие идут в землекопы, питаются наловленной рыбой, а через несколько времени Твен уже суб-редактор большой газеты в Виргинии - револьвер за поясом, шляпа на затылке.

Ничего писательского, кабинетного! Загорелое лицо землекопа, узкие веселые глаза, - "юморист и чернорабочий сразу", как назвал его один писатель. Потом он опять бродяга, опять в рудниках, то богач, то банкрот, то репортер, то редактор. И так дальше, и так дальше, и так дальше. Американец с головы до ног. Этот человек не то чтобы "знал Америку", не то, чтобы "изучал Америку", он впитал Америку в себя, и жизнь его была "самая американская" и творчество его было "самое американское" изо всех. Эдгар По был в Америке был в Америке как на чужбине. Духовная родина Эдгара По - Франция. Лонгфелло, как будто писал на эсперанто, для всех народов свой, - и для всех чужой. Уитмен старался быть выразителем всей Америки, но уже потому, что он старался, - он им быть не мог. Эмерсон весь вышел из Карлейля. Марк Твен первое, полнейшее порождение американской культуры, совершеннейший ее выразитель. И читая его книги, видишь: какая эта низшая культура, - и какие огромные у нее возможности. Вся духовная сила Твена была в сверхъестественном необычайном слиянии со своим народом. Многим из нас, издали, кажется, что он только смехотвор, зубоскал, готовый хихикнуть по любому поводу, но вникнув в его творения, ощущаешь: нет здесь любовь, самая сильная изо всех: бессознательная; любовь, доведенная до смеха. - "Чему ты смеешься?" - спрашивает юноша. - "Нет, я так, ничего", - отвечает влюбленная девушка. Он любил все в жизни, каждое событие, каждое "приключение", каждое явление - любить трезвой, здоровой, бодрой американской любовью, любовью свободного работника-бродяги, безо всякого надрыва, безо всякой трагедии-истерики, - и от полноты этой любви смеялся - смеялся над тетушкой Салли, над Томом, над Геккельбери Финном, над часами, над пепельницами, над афишами, над операми Вагнера, над Альпами, над Иерусалимом, над немецким языком, над французской дуэлью, - не мефистофельским смехом, и не Гейневским, и не Гоголевским, без полуулыбок и самобичевания, - а как смеется каждой волне моряк, выехавший под парусом в открытое море - и волны бегут, - и он волен и рад, и каждой волне говорит: хорошо!

Смех был его религией. Любить для него значило - смеяться, и тем, что он осмеял весь мир, он оправдал его. Он был в полнейшей гармонии со своим миром, и отсюда его величайшее доверие к Богу, к смерти, к судьбе, - тоже такое американское, - и отсюда его смех, самый счастливый, какой только слыхивала вселенная. Обличать ему в этом мире было нечего, - для этого он был слишком свободен и слишком силен, и если его смех кажется нам зубоскальством, что ж? - в этом виноваты мы, а не он.

Корней Чуковский

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ