ИС: Авдотья Панаева. "Семейство Тальниковых". ACADEMIA. Ленинград, 1928

О "Семействе Тальниковых"

В "Семействе Тальниковых" Авдотья Панаева изображает свое уродливое, "варварское" детство. Эта повесть была написана в 1847 году и напечатана Некрасовым в "Иллюстрированном Альманахе", который был обещан, в виде премии, годовым подписчикам журнала "Современник". Но так как появление альманаха совпало с февральской революцией во Франции (1848), то секретный цензурный комитет, учрежденный Николаем I для обуздания русской печати, запретил альманах, усмотрев в повести Авдотьи Панаевой революционное потрясение семейных основ. Как рассказывает она сама в своих "Воспоминаниях", председатель комитета граф Бутурлин собственноручно делал заметки на полях ее повести: "цинично", "неправдоподобно", "безнравственно", а в заключение написал: "Не позволяю за безнравственность и подрыв родительской власти".

Повесть так и не дошла до читателей, а между тем, если бы ей посчастливилось пробиться сквозь цензурные тиски, она, несомненно, имела бы огромный успех, потому что вся система тогдашнего воспитания, тесно связанная с крепостническим, казарменно-департаментским строем николаевской Российской империи, здесь была обличена и опозорена. "Тальниковы" по своему общественному направлению естественно примыкают к "Антону Горемыке" Григоровича, "Сороке-воровке" Герцена и другим обличительным повестям молодой натуральной школы сороковых годов. Недаром умирающий Белинский отнесся к повести с таким горячим сочувствием. Белинского не мог не пленить таящийся здесь социальный протест. Этот протест был высоко оценен и Некрасовым, который больше двух лет воевал с цензорами, добиваясь разрешения напечатать "Семейство Тальниковых" на страницах своего "Современника". Тема повести была Некрасову очень близка, так как он тоже с ненавистью вспоминал свои детские годы, тоже проклинал своего родного отца, как "деспота", "палача" и "развратника". В его стихах, написанных в ту пору, такое же суровое осуждение "отеческой кровли". Возможно даже, что поэт непосредственно участвовал в писании "Тальниковых", так как едва ли Панаева в те ранние годы вполне владела писательской техникой. Во всяком случае можно не сомневаться, что Некрасов подверг самой тщательной обработке первое произведение своей любимой подруги. Его рука чувствуется в повести буквально на каждой странице. Тем более ценна для нас эта повесть.

В судьбе "Семейства Тальниковых" принимал участие и Панаев. До нас дошло его письмо к цензору А.В. Никитенко с просьбой разрешить печатание повести в "Современнике". Дело осложнилось еще тем, что Никитенко был не только цензор, но и подставной редактор "Современника", ответственный перед властями за направление журнала. Печатаем это характерное письмо целиком (оно хранится в Пушкинском Доме):

"Почтеннейший Александр Васильевичь, мы решительно в крайнем положении и недоумеваем, что делать с этим №. - Без "Семейства Тальниковых" 2 № будет заключать в себе не более 20 печатных листов и такой тощий номер по количеству листов может нам очень много повредить при подписке, которая до сих пор продолжается. Вы знаете, что толщина книжки для большинства, то есть для подписчиков имеет большую цену. "Семейство Тальниковых" по моему крайнему разумению вещь очень замечательная. Она могла бы показаться слишком резкою без предисловия, но предисловие, кажется, смягчает ее достаточно. К тому же (и это нельзя упускать из виду при чтении) действие этого рассказа совершается не в наше время, а во время давно минувшее, следов[ательно] грубость и резкость изображаемых в нем нравов не должна так поражать читателя. Вы пишите к Некрасову: "хорошо ли дать журналу такую исключительную физиогномию, какая вырастает для него из статей, подобных Семейству Тальниковых?" Но разве все повести, помещенные доселе в "Современнике" и одобренные вами - имеют эту исключительную физиогномию? "Семейство Тальниковых" может быть, в наше время принадлежит к исключительным явлениям, но несколько десятков лет [тому назад] такого рода семейства не были исключением на Руси... Боже сохрани меня от мысли бросаться зажмуря глаза туда, где на один авосьный скачок приходится двадцать кувырков и где можно переломить ногу, но я говорю Вам по совести, по искреннему и глубокому убеждению, что если ценсура пропускает Сороку-Воровку, я не знаю почему бы она не пропустила "Семейство Тальниковых"?

Вы знаете, до какой степени мы уважаем Вас, до какой степени дорожим Вашими советами. Вам, кажется, грех сомневаться в этом - и если вы после всех объяснений наших с Вами, чего я не думаю, колеблетесь сомнением в отношении к нам, - то позвольте мне сказать вам, почтеннейший Александр Васильевичь, - что Вы этим совершенно незаслуженно оскорбляете нас. Еще раз повторяю Вам, что мы дорожим Вами и ценим Вас вполне, что мы питаем к Вам безграничное и полное уважение и убеждены, что нас связывает с Вами не контракт, а духовные, внутренние убеждения.

Вот почему мне непонятна Ваша строгость к "Семейству Тальниковых". - Этот рассказ, разумеется, можно отложить и переделать слишком резкие места, по Вашим указаниям, но 2-й № ужасно отощает... вот в чем беда! Итак, нет ли какой-нибудь возможности переделать теперь места, которые вы отметите? Мы с жаром принялись бы за это дело под вашим руководством. От Вашей воли зависит остановить "Семейство Тальниковых", вы имеете и право, и силу, и власть сделать это - и мы не станем противоречить вам; но повторяю, если есть какая-нибудь возможность пропустить этот рассказ с переделками, то Вы этим глубоко обяжете меня - и не потому, чтобы я питал какое-либо пристрастие к Автору, а единственно потому, что я нахожу этот рассказ вещью, заслуживающей внимания.

Я уверен, почтеннейший Александр Васильевичь, что Вы не рассердитесь на меня за это откровенное послание. Я люблю и уважаю Вас, - потому и высказываю Вам откровенно мои мысли. Мне тяжело думать, что между нами может возникнуть какое-нибудь недоразумение, а потому я с нетерпением ожидаю Вашего ответа, прося Вас еще и еще увериться в мысли, что никто Вас не может уважать более

вполне преданного Вам

И. Панаева.

20 января (1848), ночь"

Повесть Герцена "Сорока-воровка", о которой упоминает Панаев, была разрешена цензурой в январе 1848 года (за несколько дней до февральской революции) и напечатана в той книжке "Современника", где предполагалось напечатать и "Тальниковых". Но близкое соседство двух боевых повестей, столь громко обличавших крепостнические нравы самодержавной России, испугало Никитенка, и он, как мы видели, наложил свое veto на "Тальниковых". Некрасов попытался спасти запрещенную повесть. Он стал вымарывать из нее наиболее яркие сцены, намеренно придал ей фальшиво-благополучный конец, отодвинул действие в давнопрошедшее время, в эпоху Александра I, указав, что это - записки старухи, которая уже умерла, и наконец, написал предисловие, призванное затушевать и ослабить обличительный пафос повести1. Но все эти меры оказались напрасны, потому что, хотя Никитенко и разрешил повесть в таком исковерканном виде, Бутурлин одним росчерком пера уничтожил ее.

Рукопись "Семейства Тальниковых" до нас не дошла, и мы воспроизводим текст по запрещенному Бутурлиным "Иллюстрированному Альманаху" (1848), где повесть Панаевой была напечатана на первом месте рядом с произведениями Достоевского, Майкова, Гребенки, Дружинина, Даля и Гамазова. Подпись под повестью - Н. Станицкий. Предисловие Некрасова нам разыскать не удалось. Возможно, что оно заменено послесловием, которое в нашем издании занимает последние шестнадцать строк повести.

К. Чуковский

1 См. Мих. Лемке "Очерки по истории русской цензуры и журналистики". П. 1904, стр. 214, 215; "Некрасов по неизданным материалам Пушкинского дома". П. 1922, стр. 210, 217 и 219.

Яндекс цитирования