ИС: "Известия"
ДТ: 25 ноября 1960 г.

Сыпь

На одном из кавказских курортов существовала лет десять лавчонка, над которой красовалась простая и ясная вывеска: "Палки".

Недавно я приехал в тот город и вижу: лавчонка украшена новой вывеской, где те же палки именуются так:

"Палочные изделия".

Отчего "Палочные изделия" лучше, чем простые и честные "Палки", этого я никогда не пойму, но такая тяга к бюрократическим вычурам кажется мне чрезвычайно характерной для наших житейских, бытовых, повседневных речей.

В поезде молодая женщина, разговорившись со мною, расхваливала свою подмосковную дачу:

- Чуть выйдешь за калитку, сейчас же зеленый массив!

Слово "лес", очевидно, казалось ей слишком простецким, и она несколько раз щегольнула "зеленым массивом":

- В нашем зеленом массиве так много грибов и ягод!

Спрашиваю у редакционного служащего, есть ли в издательстве клей, и слышу неожиданный ответ:

- Я не в курсе этих деталей.

Должно быть, в переводе на русский язык это означает: не знаю.

А когда одна женщина спросила при мне в мастерской, готова ли заказанная блузка, из-за прилавка ответили ей:

- У нас этот момент не отражается.

По-русски это, должно быть, опять-таки означает: не знаю.

Молодой человек, проходя мимо сада, увидел у калитки пятилетнюю девочку, которая стояла и плакала. Он ласково наклонился над ней:

- Ты по какому вопросу плачешь?

Чувства у юноши были самые нежные, а слова казенные, чиновничьи.

С изумлением я услышал на днях, как некая студентка (из очень культурной семьи) сказала между прочим в разговоре:

- Нюра так смеялась в адрес Кольки!

"Смеяться в адрес", "плакать по вопросу", "палочные изделия", "в курсе деталей", "отражение момента" - такая замена человеческих слов канцелярскими почему-то пришлась по душе целому слою современных людей.

Эти люди простодушно уверены, что палки - это низкий слог, а "палочные изделия" - высокий. Телега - низкий, а "гужевой транспорт" - высокий.

Вообще у многих считается признаком хорошего тона выражать свои мысли и чувства языком рапортов, донесений, циркуляров, реляций, протоколов, докладов и прочих канцелярских бумаг.

В "Стране Муравии" даже старозаветный мужик Моргунок, превосходно владеющий живокровною народною речью, и тот нет-нет да и ввернет в разговор чиновничий оборот, канцелярское слово:

А что касается меня,
Возьмите то в расчет,-
Поскольку я лишен коня,-
Ни взад мне, ни вперед...

Конечно, иные случаи такого сочетания двух стилей не могут не вызвать улыбки. Эта улыбка, и притом очень добрая, чувствуется, например, в стихах Исаковского, когда он приводит хотя бы такое письмо одной юной колхозницы к человеку, в которого она влюблена:

Пишу тебе
Официально
И жду
Дальнейших директив.

Признаться, и я улыбнулся недавно, когда старуха-уборщица, ежедневно кормившая голубей на балконе (и в сущности очень любившая их), вдруг заявила в сердцах:

- Энти голуби - чистые свиньи, надо их отседа аннулировать!

Административное "аннулировать" мирно уживается здесь с такими простонародными, "дремучими" формами, как "отседа" и "энти".

Хотя в иных случаях это сожительство и может показаться забавным, с ним никак невозможно мириться, тем более, что оно очень часто приводит к абсурду.

Один пожилой подмосковный колхозник, талантливый оратор, хороший общественник, произнес на каком-то собрании горячую речь и в ней, между прочим, сказал:

- А что же делает наш председатель? А председатель отвиливает, а председатель отлынивает или по-русски сказать: манкирует.

Такие меткие, живописные, коренные слова русской речи, как "отлынивать" и "отвиливать", он считал чужими, иностранными; а русским, общепонятным, родным счел иностранное слово "манкировать", которое, очевидно, дошло до него из каких-то протоколов.

Конечно, русский язык так гибок, могуч, колоритен, богат, что ему случалось справляться и не с такими уродствами.

Никакие "палочные изделия" и "продукты питания", хотя и пакостные сами по себе, не мешают его пышному цветению и росту. Все это мелкая сыпь на могучем теле великана.

Железная мускулатура русской речи, ее крепкий, несокрушимый костяк так же сильны, как и прежде. Чтобы увериться в этом, достаточно вслушаться в подлинно народную речь или прочитать, например, "Поднятую целину" и "Василия Теркина".

Глубокое внедрение в нее множества новых оборотов и терминов, пусть еще не вполне переваренных ею, - огромная заслуга советской культуры.

Самые первоосновы народного языка - его динамика, его выразительность - не потерпели ни малейшего ущерба от этого обогащения словарного фонда.

Но они терпят великий ущерб оттого, что наряду с высокоценными словами, такими, как "пятилетка", "физкультура", "ударник", "спутник" (в новом значении), "радиолокатор", "прилуниться" и т. д., проникли в народную речь такие чудовищно дикие словесные формы, как:

- "Обрыбление пруда".

- "Обсеменение девушками дикого поля..."

- "Предоставление себя матерью в распоряжение детей..."

Пусть это всего только сыпь, но сыпь злокачественная, и от нее необходимо лечиться.

Лечение предстоит затяжное и трудное. Несметной армии школьных работников в тысячу раз легче истребить без остатка всевозможные "отседа" и "энти", чем освободить нашу речь от департаментских оборотов и слов, ибо школьные работники в значительной мере сами заражены этой хворью.

Ведь в том-то и горе, что канцеляризмы господствуют не только в наших бытовых разговорах, но и во многих диссертациях, книгах, брошюрах, статьях. Они прочно угнездились в публицистике. Особую страсть к ним питают литературоведы, педагоги-словесники, составители всевозможных учебников. Существуют учебники по русской словесности, написанные таким языком, словно их сочинял главначпупс из пьесы Маяковского "Баня".

Мне уже случалось выступать - и не раз! - против этих "оказененных" книг. Их авторам выпало счастье передать впечатлительным подросткам свое восхищение перед величайшими русскими гениями, а они вяло и уныло бормочут готовые бюрократические фразы, повторяя на десятках страниц: "нельзя не отметить", "нельзя не признать", "исходя из того положения", "вследствие вышеуказанных фактов", "поэт идет по линии показа", "при наличии данной ситуации" - и снова "линия", и снова "наличие", и снова "показ": "показ обнищания", "показ пережитков", "показ старосветских помещиков" - готовые сочетания слов, окостенелые, мертвые, как и всякие формы чиновничьей речи. Они-то и навязываются нашим подросткам на школьной скамье. И те усвоили этот стиль в совершенстве: у них издавна установилась традиция - если ты, например, написал "отражают", нужно прибавить "ярко" - "ярко отражают". Если "протест", то "резкий" - "резкий протест", если сатира, то "злая и острая".

Правда, эти примеры заимствованы из учебников, употреблявшихся в середине пятидесятых годов, но ведь поколение, которое действует ныне во всех сферах общественной жизни (в том числе и педагоги-словесники), формировалось именно теми учебниками.

Впрочем, не стану говорить об учебниках: их уже осудили "Известия" в недавней статье Ал. Ивича "Что написано топором". Обеими руками подписываюсь под этой остроумной, сурово правдивой статьей. Не странно ли, в самом деле, что в нашей стране, где созданы великолепные научно-художественные книги - книги Ильина, Халифмана, Житкова, Бианки, Бронштейна, Михайлова, стиль которых именно тем и силен, что он противостоит канцелярщине, эстетика департаментских оборотов и слов по-прежнему кажется такой соблазнительной даже для начинающих литераторов и юных ученых.

Молодая аспирантка, неглупая девушка, в своей диссертации о Чехове захотела выразить ту вполне справедливую мысль, что, хотя в театрах такой-то эпохи было немало хороших актеров, все же театры оставались плохими.

Мысль незатейливая, общедоступная, ясная. Это-то и испугало аспирантку. И, чтобы придать своей фразе научную видимость, она облекла ее в такие казенные формы: "Полоса застоя и упадка отнюдь не шла по линии отсутствия талантливых исполнителей".

Хотя "полоса" едва ли способна "идти" по какой бы то ни было "линии", а тем более по "линии отсутствия", аспирантка была удостоена ученого звания - может быть, именно за "линию отсутствия".

Я как-то разговорился с другой аспиранткой, собиравшейся защищать диссертацию об одном замечательном детском писателе. Встреча с нею доставила мне живейшую радость: видно было, что она влюблена в свою тему.

Но вот диссертация защищена и одобрена: читаю ее и не верю глазам: "Необходимо ликвидировать отставание на фронте недопонимания сатиры".

"Фронт недопонимания"! Почему милая и несомненно даровитая девушка, едва только вздумала заговорить по-научному, сочла необходимым превратиться в начпупса!

Я высказал ей свое огорчение, и она прислала мне такое письмо: "Жаргон, которым вы так возмущаетесь, прививается еще в школе... Университет довершил наше языковое образование в том же духе, а чтение литературоведческих статей окончательно отшлифовало наши перья".

Вот почему в наших литературоведческих опусах не редкость такие шедевры канцелярского слога:

"Развивая свое творческое задание (?), Некрасов, в отличие от Бартенева, дает (?) великого поэта и здесь, в окружении сказочного ночного пейзажа, работающим и сосредоточенно думающим, имеющим сложную внутреннюю жизнь, как-то соотносящуюся с жизнью всего народа - не случайно так выпукло и рельефно, сразу же за раскрытием только что названной особенности образа Пушкина, воспроизводится Некрасовым татарская легенда о трогательной дружбе русского поэта со свободной певчей птичкой (?) - соловьем".

Это жалкое косноязычие объясняется полным омертвением синтаксиса, присущим "канцеляризованной" речи.

Если бы авторы подобных статей поставили себе специальную цель: внушить читателям лютую ненависть к Пушкину, Белинскому, Некрасову, Чернышевскому, Герцену, Чехову, Горькому, они не могли бы прибегнуть к более действенным методам: их рапорты о великих писателях могут отшибить (и отшибают) всякий интерес к литературе.

Ибо для широких читательских масс глубоко ненавистен этот псевдонаучный, а на самом деле антинародный язык, за которым, как за всяким шаблоном, скрывается полная импотенция мысли.

Порою мне сдается, что именно поэтому на нас, литературоведов и критиков, читатели давно уже махнули рукой и даже не предъявляют к нам требований, чтобы мы писали вдохновенно, взволнованно, увлекательно, пылко.

Не этим ли объясняется тот горестный случай, который мне довелось наблюдать дня три или четыре назад.

Старик привел в детскую библиотеку четырнадцатилетнего внука и в разговоре со мною посетовал, что тот питает слишком большое пристрастие к литературе о шпионах и бандитах.

Внук гневно взметнул на него свои черные красивые глаза:

- А ты что думаешь, я тебе Пушкина буду читать!

Корней Чуковский

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ