ИС: Литературная газета
ДТ: 20 мая 1959 г.

Слушайте Уитмена!
Речь Корнея Чуковского (Москва)

Чтобы пристрелить музыканта, нужно вставить заряженное ружье в пианино, на котором ему придется играть. Сделайте так, чтобы ружье было нацелено прямо в лоб музыканту. Ничего не подозревая, он сядет за ваш инструмент сыграть, ну, хотя бы Бетховена, - но только нажмет педаль, пианино выстрелит - и нет музыканта! Впрочем, не лучше ли для этой цели использовать бутылку шампанского? Бывают особенные бутылки: огромных размеров, вместимостью в два ведра. Человек повесит ее в вышине над столом, чтобы она перед началом пирушки тихонько спустилась к пирующим, а вы проберитесь незаметно наверх, обрушьте бутылку этому человеку на голову, и от несчастного опять-таки ничего не останется.

После этих роскошных смертей, описанных мисс Нгайо Марш в ее сверхпопулярных романах "Шампанское убийство" и "Прелюдия смерти", вам, пожалуй, покажется не слишком заманчивым убийство при помощи колокольного звона. Между тем в своем романе "Девятка портных" мисс Дороти Сэйерс доказала читателям, что придуманное ею убийство тоже имеет всю прелесть новизны и пикантности: вместо того чтобы, банальнейшим образом повесить или задушить человека, его ведут на колокольню, помещают неподалеку от колокола, дабы неумолкающий звон, гудящий пленнику в самые уши в конце концов, доконал бы его. Это ново, это свежо, это, повторяю, пикантно, недаром такая новинка в деле истребления людей пришлась по душе обывателям.

Нынешней зимой я был болен, и врачи разрешили мне только легкое чтение. Зная мое давнее пристрастие к Америке, и особенно к Англии, друзья принесли мне изрядную груду английских и американских романов, и я впервые увидел, как велика эта армия душегубных писателей, отдающих все свои литературные силы изобретению новых и новых сногсшибательных, причудливых, виртуозных убийств. Существуют колоссальные издательства, где печатаются только такие романы, выходят журналы, специально посвященные этой кровавой тематике; и если бы мог состояться там, за океаном, съезд писателей, то собралось бы такой несметное множество этих бесчисленных мастеров кровопийства, что все Хемингуэи, Сарояны, Колдуэллы и Фолкнеры оказались бы среди них крохотной кучкой людей, оттесненных и задавленных ими.

Пожалуйста, не подумайте, что я собираюсь ни с того, ни с сего выступить здесь с обвинительной речью против так называемой детективной словесности. Я с детства люблю и Уилки Коллинза, и конандойлевского Шерлока Холмса и готов без конца перечитывать шедевры Эдгара По.

Но теперь, как мне кажется, в литературе этого законного жанра там, на Западе, появились такие особенности, мимо которых невозможно пройти, - так они тревожны и зловещи.

И первая особенность - баснословно широкий, поистине океанский размах этого, в сущности, очень узкого жанра.

Почему многие сочли эту убогую тему единственно любимой и желанной? Почему после того, как они прочитали, например, "Убийство на улице Прэд", им понадобилось сейчас же, без передышки, прочесть и "Убийство на Пикадилли", и "Убийство в Кром-Хаусе", и "Убийство на площадке для гольфа", а потом "Шампанское убийство" и "Убийство в музее восковых фигур"? Тут массовый психоз, эпидемия, которую не только не лечат, но ежедневно, ежечасно разжигают истошными криками тысячеголосых реклам, ажиотажем телевизоров, радио, кинокартин, и бедная жертва этих отлично организованных методов доходит до такой ошалелости, что в конце концов у нее пропадает способность питать свой отравленный мозг какой-нибудь другой духовной пищей. Скучными и пресными кажутся ей книги, где нет виртуозных убийц, которых тут же победоносно выслеживали бы мудрейшие, светозарные, всевидящие, безупречно благородные и в то же время непременно чудаковатые сыщики.

Вот этот-то океанский разлив уголовной словесности показался мне одной из наиболее устрашающих черт.

Вторая столь же грозная, роковая черта всей этой кровавой словесности заключается, я думаю, в том, что она куда больше интересуется техникой истребления людей, чем теми, кого ей приходится истреблять. Если, например, писателю Бернарду Кейпсу посчастливилось выдумать новый, еще никем не обыгранный метод убийства - при помощи простых почтовых марок, этот метод так увлекает его, что ему и в голову не приходит внушить своим читателям хоть малейшее чувство симпатии к тому, кто пострадал от изобретенного им преступления. Дело заключается в том, что некто смазал ужаснейшим ядом изнанку почтовых марок и подсунул их четырнадцатилетнему мальчику. Тот, желая их наклеить на письма, стал по-детски лизать одну за другой и тотчас же грохнулся, как подкошенный, на пол. Мальчик умирает у нас на глазах, а нам его нисколько не жалко, потому что мы не успели полюбить его, привязаться к нему или хотя бы познакомиться с ним. Вообще этот жанр исключает какой бы то ни было подлинный интерес к человеку.

Правда, у иных представителей этого жанра все же заметно стремление дать обрисовку характера каждого своего персонажа. Но к этому необходимо прибавить, что когда, например, миссис Кристи характеризует в начале романа изображаемых ею людей, опытный читатель заранее знает, что не следует верить ни одному ее слову, ибо те, кого в первой главе она изображает чуть не ангелами, на последних страницах непременно окажутся - по крайней мере один или двое из них - отпетыми мерзавцами. В том и состоит ее игра: внушить вам подозрение ко всем, насторожить против каждого.

В романе "Хикори Дикори Док" выведен самый обыкновенный пансион для студентов. И все они, когда поднимается занавес, кажутся прямодушными, милыми. Но вот в доме происходит убийство. Кто убил, конечно, неизвестно. И начинается наш добровольный читательский сыск. Мы снова и снова перебираем всех мирных обитателей дома. Может быть, убийца - вон тот? А может быть, вот этот? Мы уже не верим в их чистосердечные молодые улыбки, в их горячие порывы и слова. Мы подозреваем в притворстве и лицемерии каждого, мы каждого считаем потенциальным убийцей.

Здесь третья роковая особенность этой массовой литературной продукции: она не позволяет читателю быть просто сердечным, доверчивым.

Не очевидно ли, что подобные массовые литературные опусы могут зарождаться лишь в той социальной среде, где царит такое же глубочайшее неверие в людей, в бескорыстие их побуждений и чувств? Подозрительность, страх, неуверенность в завтрашнем дне, ненависть "косматая, как зверь", неверие в искренность, в доброту человеческую - все это отразилось, как в зеркале, в этих изящно оформленных, с виду таких безобидных, развлекательных книжках.

Характерно, что отъявленный их враг и гонитель, американский критик Эдмунд Уилсон увидел в них то же, что происходит и в жизни наиболее знакомой ему части человечества: "Всякого подозревают по очереди, каждая улица кишит соглядатаями, и ты не знаешь, кому они служат. Всякий кажется виновным в преступлении, и нет ни одного человека, кто чувствовал бы себя в безопасности". В этих строках американского критика слышатся тоска и сердечная боль. А, казалось бы, его соотечественникам не так уж и трудно избавиться от этой боли и от этой тоски. Нужно только понять до конца все безумие той мрачной и злой подозрительности, той, мании преследования, того патологического недоверия к жизни, которые, как мы только что видели, так рельефно сказались даже в их развлекательном чтиве. И не дико ли, что эта искусственно внушаемая им подозрительность самым чудовищным образом проявляется в их отношении к нам. Им ни за что не позволяют поверить, что на свете существуют народы, которые и вправду желают жить в мире со всеми другими народами. Они дают растравлять себя глупыми бреднями, будто эти народы, вопреки собственным своим интересам, хотят - неизвестно зачем - развязать всесветную войну, которая им, этим народам, совершенно не надобна.

Кровавая словесность, о которой я сейчас говорил, заинтересовала меня, как вы видите, не сама по себе, а как один из очень многих симптомов слишком затянувшейся скверной болезни. Болезнь эта, к счастью, излечима. Духовное здоровье великих народов превозмогло и не такие болезни, но не нужно скрывать от себя, что болезнь ужасно запущена. Причем мы не должны забывать, что особенно большая ответственность ложится на нас, на писателей.

Я, семидесятисемилетний старик, уже больше полувека привык восхищаться могучими литературами обоих милых моему сердцу народов - Англии и Америки. В свое время я с энтузиазмом работал над переводами на русский язык и Шекспира, и Уичерли, и Твена, и О'Генри, и Уолта Уитмена. Уолтом Уитменом была окрашена вся моя юность, и я не сомневаюсь, что, живи он теперь, он обратился бы к своему родному народу с тем самым призывом, с каким всегда обращался к нему:

Довольно твердить о войне! Да и самую
войну - долой!
Чтобы мой ужаснувшийся взор больше
никогда не видел почернелых,
исковерканных трупов!
Долой этот разнуздавшийся ад, этот
кровавый наскок, словно мы не люди,
а тигры.

Если воевать - так за победу труда!.. И пусть развеваются ваши знамена под тихим и ласковым ветром.

(Аплодисменты).

Корней Чуковский

Яндекс цитирования