ИС: Литературная газета
ДТ: 6 мая 1939 г.

Четыре таланта

I


Увидя в Нижнем Новгороде красивую девушку, Шевченко записал в дневнике: "Полюбовавшись на это кроткое создание, я весь день был счастлив".

Таким же волнующим событием была для него выставка картин в академии. Об этой выставке, довольно заурядной, он писал из Петербурга Аксакову:

"Выставка случилась в Академии художеств … которая для меня теперь самое светлое, самое высокое наслаждение".

Такой это был горячий эстет. Когда он созерцал какое-нибудь прекрасное произведение искусства, он мог заплакать от счастья.

"Хотелось бы поглядеть на что-нибудь хорошее. Может, если б я поглядел, моя старая замученная душа встрепенулась бы; хоть не встрепенулась бы, то может быть на старости тихо заплакала бы, глядя на прекрасное создание души человеческой".

Вот, например, в каких выражениях пишет он об искусстве Брониславу Залесскому:

"Какое неизъяснимое блаженство увидеть волшебное искусство во всем его блеске, во всем его магическом очаровании".

Созерцание красоты для него - "счастье", "наслаждение", "блаженство". Для него это не фраза, здесь самая суть его жизни. Недаром он с юных лет с таким героическим упорством стремился, наперекор всем почти непреодолимым препятствиям, сделаться во что бы то ни стало живописцем.

Как человек, одаренный огромным эстетическим вкусом, он с такой же страстью реагировал на всякое уродство - в архитектуре, в скульптуре и в живописи. В какой бы город он ни попадал - в Астрахань, в Москву, в Нижний Новгород, всюду он раньше всего осматривал здания и мучился, если они были уродливы, и радовался, если были красивы.

Вот типичные отрывки из его дневника:

"…Новый собор - отвратительное здание. Это огромная квадратная ступа с пятью квадратными толкачами".

"… Я не видал Кремля с 1845 года. Казармовидный дворец его много обезобразил, но он все-таки оригинально прекрасен. Храм Спаса вообще, а главный купол в особенности, безобразен. Крайне неудачное громадное произведение. Точно толстая купчиха в золотом повойнике, остановилася напоказ среди белокаменной" (19.III. 58).

"Несколько топорных чертежей Бруни… ужаснули нас своим заученным однообразным безобразным".

II


Эта страстная любовь к красоте развилась в нем в самые разные годы, когда он был деревенским ребенком. У нас есть драгоценное свидетельство его самого.

Давно те дiялось. Ще в школi
Таки в учителя-дядка
Гарненько вкраду п'ятака -
Бо я було трохи на голе,
Таке убоге - та й куплю
Паперу аркуш. I зроблю
Маленьку книжечку. Хрестами
I вiзерунками з квiтками
Кругом листочки обведу
Та й списую Сковороду
Або "Три царiе со дари".
Та сам собi у буря'янi,
Щоб не почув хто, не побачив,
Виспiвую та плачу.

Если бы мы больше ничего не читали о Шевченко, кроме этих нескольких строк, мы и тогда знали бы, что это был страстный эстет, отличавшийся с самого раннего детства необычайным тяготением к искусству.

Здесь, в этом отрывке, говорится не об одном искусстве, а о трех:

О живописи.

О поэзии.

О пении.

Живопись: "Хрестами i вiзерунками з квiтками кругом листочки обведу".

Поэзия: "Та й списую Сковороду або "Три царiе со дари"".

Пение: "Та сам собi у буря'янi, щоб не почув хто, не побачив, виспiвую та плачу".

В том-то и феноменальность душевной организации Шевченко, что в нем с детства совместились все эти три таланта: талант художника-живописца, талант поэта и талант певца.

Мало кто знает, что певцом он был таким же замечательным, как и поэтом. На свадьбе своего товарища Кулиша в 1847 он вдруг запел какую-то украинскую песню, и Кулиш вспоминает уже на старости лет:

"Такого или хотя бы подобного пения не слыхал я ни в Украине, ни в столицах. Гости сбежались в залу со всех концов дома. Песню за песней пел наш соловей, и едва умолкал, его умоляли чтобы он пел еще и еще. Душа поэта превратила свадьбу в национальную оперу".

И это не случайная запись. Знаменитый этнограф Максимович утверждал даже, что художественная натура Шевченко не так богато выражалась в стихотворстве, как в пении украинских песен. В пении она будто бы сказывалась "сильнее и краше".

И не только украинские песни исполнял так артистически Шевченко, но и русские. В бытность в Москве у славянофилов Аксаковых он затянул как-то волжскую бурлацкую песню. Аксаковы были в восторге, а Константин Сергеевич даже прослезился от радости.

III


О нем как о художнике теперь написано немало статей, и среди этих статей есть такие, где доказывается, что талант живописца у него даже выше, чем талант поэта.

Когда его приятель Лизогуб прислал ему в ссылку бумагу для рисования и краски, Шевченко поблагодарил Лизогуба в таких выражениях: "Не знаю, обрадовался бы так голодный ребенок, увидев мать свою, как я вчера обрадовался получив твой подарок, - так обрадовался, что и до сих пор не очнулся, всю ночь не спал, разглядывал, всматривался, переворачивал каждую краску, целовал ее трижды".

Итак, в нем одном, в Шевченко, совмещались три колоссальных таланта. Этого почти никогда не бывает, чтобы один и тот же человек был и замечательным певцом, и замечательным живописцем, и великим, гениальным поэтом.

Но всего разительнее то, что у него был еще четвертый талант, - талант, превышающий все остальные, редкостный талант, почти никогда не встречающийся у таких горячих эстетов. Благодаря этому таланту Шевченко и стал великим революционным поэтом. Но этот же талант исковеркал всю его жизнь.

Если бы не этот талант, Шевченко сделал бы отличную карьеру, писал бы в брюлловском стиле портреты петербургских великосветских красавиц, сочинял бы модные в ту эпоху романсы о чарующих красотах Украины, но он сделался мучеником, узником, раздавленным, несчастным человеком именно оттого, что у него был этот четвертый талант.

Определить этот четвертой талант нелегко. Лучшее его определение я нашел в одном рассказе Чехова, где о некоем Васильеве написано так: "Кто-то из приятелей сказал про Васильева, что он талантливый человек. Есть таланты писательские, сценические, художнические, у него особый талант - человеческий. Он обладает тонким, великолепным чутьем к боли вообще. Васильев умеет отражать в своей душе чужую боль. Около больного он сам становится больным".

Это сказано как будто о Шевченко, который и в этой области был гениален. Те эстеты, которые думали, что способность чувствовать чужое страдание, как свою личную боль, будто бы враждебна эстетике, что она будто бы снижает поэзию, были просто плохими эстетами. В этой способности - самая сущность искусства. Шевченко никогда не стал бы одним из величайших поэтов не только Украины, но и всего человечества, если бы он выключил из своего творчества четвертый талант. Говоря об этом таланте именно как об основе искусства, великий американец Уолт Уитмен формулировал методы своей художественной практики так:

У раненых я не пытаю о ране,
Я сам становлюсь тогда раненым.

И так гармонично в личности и в поэзии Шевченко это сочетание эстетизма с мучительным переживанием всех ран, от которых корчились в муках многомиллионные народы России. Грош была цена всей поэзии Шевченко, если бы в ней была одна только прелесть музыкальных звучаний или одни только гражданские слезы. Но именно потому, что в его поэзии слились все четыре его таланта: т.е. его живописный, его песенный, его поэтический и его "человеческий" дар, - и могла появиться на свет гениальная книга "Кобзарь".

Корней Чуковский

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ