ИС: Литературная газета
ДТ: 15 декабря 1935 г.

Работа над сказкой

1


Много ли детей видел английский детский поэт Эдвард Лир, когда писал свои классические книги?

Только трех. Трех маленьких внучат графа Дарби, которых в то время обучал рисованию.

И только три девочки, сестры Лиделл, слушали Льюза Кэрролла, автора "Алисы в чудесной стране", когда он, импровизируя, рассказывал им над сонной оксфордской рекой свою знаменитую сказку, в которой навсегда сохранились интонации интимного, тихого голоса.

И до конца своих дней ни Эдвард Лир, ни Льюз Кэролл ни разу не выступили со своими творениями хотя бы перед несколькими десятками слушателей.

Мы же, детские писатели советских республик, ежедневно, с утра до ночи - в океане детей.

Безбрежный океан, от Артека до Арктики. В нем-то и формируется все наше творчество. Я совсем по-другому написал бы своего "Мойдодыра", если бы не чувствовал во время писания, что мне надо будет читать его вслух перед тысячными толпами детей.

И в этом, по-моему, основная особенность всех моих детских стихов: когда я пишу, я воображаю себя на эстраде перед множеством слушателей.

Конечно, сказки мои можно читать и детям-одиночкам в индивидуальном порядке, но их композиция, их ритмы и образы организованы так, чтобы их могли без труда воспринять тысячные аудитории ребят.

Признаюсь, я заметил эту черту лишь теперь, перелистывая книгу своих "Сказок", вышедших на днях в "Academia". Вот "Бармалей", вот "Краденое солнце", вот "Лимпомпо", вот "Мойдодыр", вот "Тараканище" - все это как будто специально написано для произнесения вслух перед непоседливой и нетерпеливой толпой малышей.

Самый объём каждой сказки определяется именно этим. Сказка "Лимпопо" вначале была много длиннее, но, когда я впервые прочитал её у нас в Петергофе, в пионерлагере НКПС, я сразу заметил по лицам ребят, какие места нужно выбросить. "Краденое солнце" я сперва написал в виде длинной монотонной сказки, в духе русских сказок XIX века:

Журавли по небесам,
А медведи по лесам
Понеслися во всю прыть,
Чтобы солнце воротить.
Долетели журавли
До египетской земли
И т.д.

Но проверив ее на детских площадках, я сократил ее впятеро, значительно ускорил ее темпы, внес разнообразие в ее ритмику, словом, приспособил ее к восприятию не отдельного чтеца, а коллектива.

Отсюда то качество моих детских стихов, которое я назвал бы сценичностью. Каждая сказка моя (за исключением "Телефона") театральна по своей импровизации. Словно на сцене развертывается каждый сюжет. Чтобы детская поэма дошла до большей аудитории ребят, я строю ее, как театральную пьесу: в каждой есть завязка, коллизия враждующих сил и драматургическое разрешение этой коллизии.

Отсюда, конечно, не следует, что "комнатное", уединенное чтение сказок тому или иному ребенку отошло в область прошлого. Напротив, никогда еще не было такого изобилия матерей и отцов, которые читают книжки своим маленьким детям, так сказать, в индивидуальном порядке.

Но пусть эти книжки раньше всего пройдут испытание в массовых аудиториях детей.

Это - не праздное требование, так как, по мере социализации нашего быта, коллективное чтение занимает все большее место в системе советского воспитания дошкольников и школьников первой ступени.

Все эти колоссальные дома культуры, детские городки и дворцы, организующие многомиллионную массу советских ребят, предъявляют нам, литераторам, новые требования, которых мы не можем не выполнить.

Для того чтобы вполне уразуметь эти требования, у нас есть единственный путь: всей своей деятельностью, всем своим творчеством приобщиться к этой ребячьей "громаде".

Когда я писал мою "Солнечную", я ежедневно ходил в ту санаторию, о которой писал, и почти каждую главу сочинил совместно с той группой детей, которая была изображена в моей книге.

2


Значит ли это, что я проповедую полное и безоглядное приспособление детского писателя к детям?

Нисколько. Главная наша задача - приспособить ребенка к нам. В том и заключается суть воспитания, что взрослые всеми возможными способами подчиняют психику ребенка своим идеалам, желаниям, вкусам.

Но что же делать, если только та литература может по-настоящему влиять на детей, которая наиболее приспособлена к детям? Леваки-педагоги оттого и потерпели такой сокрушительный крах, что вся их педагогика строилась на полнейшем пренебрежении к ребенку. Они торопились навязать ему свои "взрослые" идеи, заботы и замыслы, не замечая, что он - иностранец, не понимающий их языка.

Горе тому педагогу, который забудет, что психика ребенка иная, чем психика взрослого, и что, покуда мы не изучим ее, всякие наши обращения к ребенку будут для него тарабарщиной.

Поэтому прежде чем написать первую сказку, я лет пятнадцать изучал малышей, кропотливо составлял свою книгу "От двух до пяти".

Вся моя задача была в том, чтобы, максимально приспособившись к психологии малых ребят, не только внушить им наши "взрослые" идеи о гигиене ("Мойдодыр"), об уважении к вещам ("Федорино горе"), но и по возможности поднять их литературный и умственный уровень.

В качестве примера приведу "Бармалея".

Обычно считается, будто темы Майн-Рида, Буссенара и Купера доступны лишь пятнадцатилетним умам. Будто маленькие дети, лет пяти или чуть постарше, для этих тем не созрели, так как им еще не свойственна любовь к путешествиям, к романтике опасных приключений, к схваткам с дикими зверями и разбойниками.

Мне же казалось, что у нас, у писателей, есть полная возможность поднять пяти-шестилетних детей к этим темам, предназначенных якобы для старшего возраста. Ведь в этом и заключается вся суть воспитания: незаметно и бережно переносить ребенка из той возрастной стадии, где он в настоящее время находится, в стадию дальнейшего развития. Я взял весь инвентарь приключенческих романов для юношества: и бегство из родительского дома, и экзотику дальних стран, и встречу с разъяренными зверями, и пребывание в плену у дикарей, и внезапное спасение из этого плена и даже обращение дикаря в лоно европейской цивилизации.

Всю эту цепь сюжетных положений, приспособленных эпигонами Купера для великовозрастных ребят, я попытался облечь в такие литературные формы, чтобы она стала доступна даже младшим дошкольникам. В этом и была моя задача: приобщить малолетних детей к такому комплексу чувств и мыслей, который обычно бывает присущ более позднему возрасту.

А педагоги продолжают сердиться: "Зачем автор идет на поводу у детей" и "не поднимает их на ступеньку выше в их умственном развитии".

Если кого и нужно поднять - но не на одну ступеньку, а на семь или восемь, - это именно таких педагогов.

3


В новой сказке, которую пишу я сейчас, мне опять-таки хочется приспособить к самым малым ребятам одну более "взрослую" тему.

Эту сказку я задумал давно. О социализации погоды. О том, как Иван Бородуля, гражданин СССР, нечаянно для себя самого изобрел средство распоряжаться по своему усмотрению погодой - превращать Арктику в тропики, управлять буранами, бурями, солнечными лучами, дождями и тучами. Как в Москве на Девичьем поле воздвиглось в кратчайший срок Государственное управление туч и ветров (сокращенно ГУТИВ). Как этот ГУТИВ распределил справедливейшем образом между всеми колхозами жару и холод, снега и дожди. Как одна из европейских держав похитила секрет этого великого изобретения. Как в условиях капиталистического хаоса, царящего в этой стране, похитители вместо ожидаемых благ наделали всяческих бед, потому что при помощи взяток и подкупов виноделы сварганили себе одну погоду, конькобежцы - другую, меховщики - третью, мороженщики - четвертую. В одной и той же местности в бешеном танце закружились десятки разнообразных погод, которые в несколько дней чуть не разорили страну. И так далее, и так далее, и так далее.

Эта тема пришла мне в голову лет десять-двенадцать назад. Я тогда же (весьма неудачно) разработал ее в виде полуюмористической, полужульверновской повести и даже напечатал из нее несколько глав в одном ленинградском издании.

Но там я адресовался ко взрослым. А теперь делаю попытку изложить ее так, чтобы она стала доступна читателю "Крокодила" и "Солнечной".

И для этого у меня есть единственный путь: максимально приспособиться к ним.

К. Чуковский