Переписка К.И Чуковского с Р.П. Марголиной

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. МАРГОЛИНОЙ

Вы пробудили во мне слишком много воспоминаний, неведомая мне, но милая Рахиль! У меня в гимназии был товарищ Полинковский, у родителей которого снимал комнату некий велемудрый Равницкий, красивый человек средних лет с золотистой бородой, в очках - насколько я помню, золотых.

У Равницкого было множество старинных еврейских книг, и одно время к нему приходил приземистый человек самого обыкновенного вида, про которого говорили, будто он поэт и зовут его Бялик. Лицо у него было сумрачное, глаза озабоченные. Портфели были тогда мало распространены, и он приносил к Равницкому какие-то рукописи, завернутые в газету. Тогда я не знал, что поэты могут быть озабочены, хмуры, бедны, и, признаться, не совсем верил, что Бялик - поэт. Изредка к Полинковскому вместе со мною заходил наш общий приятель Владимир Евгеньевич Жаботинский, печатавший фельетоны в газете "Одесские новости" под псевдонимом Altalena (по-итальянски: качели). Он втянул в газетную работу и меня, писал стихи, переводил итальянских поэтов (он несколько месяцев провел в Италии) и написал пьесу в стихах, из которой я и теперь помню отдельные строки. Он казался мне лучезарным, жизнерадостным, я гордился его дружбой и был уверен, что перед ним широкая литературная дорога. Но вот прогремел в Кишиневе погром. Володя Жаботинский изменился совершенно. Он стал изучать родной язык, порвал со своей прежней средой, вскоре перестал участвовать в общей прессе. Я и прежде смотрел на него снизу вверх: он был самый образованный, самый талантливый из моих знакомых, но теперь я привязался к нему еще сильнее. Прежде мне импонировало то, что он отлично знал английский язык и блистательно перевел "Ворона" Эдгара По, но теперь он посвятил себя родной литературе - и стал переводить Бялика. Вот тогда он стал часто посещать Равницкого, который, если я не ошибаюсь, помогал ему изучать и старинные книги, и древний язык, и разъяснял трудные места в поэзии Бялика. Когда в Вашей книге я увидел "Сиротливую песню", я вспомнил, как читал Жаботинский:

И черные волны до горла,
До горла дошли нам.

Что человек может так измениться, я не знал до тех пор. Если за год до этого он писал:

Жди меня, гитана,
Ловкие колена
Об утесы склона
Я изранил в кровь.
Не страшна мне рана,
Не страшна измена,
Я умру без стона
За твою любовь.

А теперь стал проповедовать:

Но боюсь до крика, до безумной боли
Жизни без надежды, без огня и доли.

Все эти воспоминания всколыхнула во мне Ваша книга. Спасибо! Портрет, приложенный к книге, очень похож, хотя такого счастливого, улыбающегося Бялика я никогда не видел.

Кстати: знаете ли Вы писателя Исаака Башевиса-Зингера (или Сингера). Я на днях прочел его книгу в переводе на английский язык, и она привела меня в восхищение. Называется "Short Friday". Великолепный мастер, и какое глубокое знание быта! Кстати. Друзья говорили мне, будто у Вас, у какого-то иерусалимского жителя хранится мой портрет работы Репина. Не можете ли Вы проверить, правда ли это.

Ваш Корней Чуковский

Читали ли Вы статью об Израиле в английском журнале "Encounter" в последнем номере?

[Пометка Р. Марголиной:
"Получено 11.V.1965 г."]

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. МАРГОЛИНОЙ

Спасибо Вам, милый друг, за Ваши чудесные подарки! Не думал я, что когда-нибудь мне посчастливится увидеть людей, которых я знал 70 лет назад. На присланных Вами портретах я сразу узнал Бялика и Равницкого - такими сохранила их для меня моя память. Бялик - спокойный, уравновешенный, очень здоровый, лобастый, и Равницкий - в очках, рассеянный, "не от мира сего", типичный ученый, немного похожий на "Спинозу с базарной улицы" Зингера. Читали ли Вы этот великолепный рассказ "Spinoza of Market street"?

Что касается друга моей юности - я считаю его перерождение вполне естественным. Пока он не столкнулся с жизнью, он был Altalena - что по-итальянски означает качели, он писал забавные романсы:

Жди меня, гитана,
Ловкие колена
Об утесы склона
Я изранил в кровь.
Не страшна мне рана,
Не страшна измена,
Я умру без стона
За твою любовь. (и т.д.)

Недаром его фельетоны в "Одесских новостях" назывались "Вскользь" - он скользил по жизни, упиваясь ее дарами, и, казалось, был создан для радостей, всегда праздничный, всегда обаятельный. Как-то пришел он в контору "Одесских новостей" и увидел на видном месте - икону. Оказалось, икону повесили перед подпиской, чтобы внушить подписчикам, что газета отнюдь не еврейская. Он снял свою маленькую круглую черную барашковую шапочку, откуда выбилась густая волна его черных волос, поглядел на икону и мгновенно сказал:

Вот висит у нас в конторе
бог-спаситель, наш Христос.
Ты прочтешь в печальном взоре:
"Черт меня сюда занес!"

И вдруг преобразился: порвал с теми, с кем дружил, и сдружился с теми, кого чуждался. Остались у него два верных друга: журналист Поляков и студент-хирург Гинзбург, которого я впоследствии встречал в Москве.

Последний раз я видел Владимира в Лондоне в 1916 году. Он был в военной форме - весь поглощенный своими идеями - совершенно непохожий на того, каким я знал его в молодости. Сосредоточенный, хмурый - но обнял меня и весь вечер провел со мной. О моем портрете мне говорил Михаил Федорович Бодров, бывший советский посол в Израиле.

Книжки, которые Вы мне прислали, восхитительны. Они - нарасхват. Мои друзья разглядывают их с жадностью. Действительно, фото отличные. И жизнь, которая отражается в них, очень интересна, почти фантастична.

Вы спрашиваете, можно ли опубликовать мое письмо. Я не помню, что я писал в этом письме (то есть содержание помню, но забыл форму) - если она кажется Вам приемлемой, пожалуйста, поступайте с моим письмом, как Вам вздумается. Еще раз спасибо и за книги, и за открытки, и за портреты.

Ваш К. Чуковский

3 июня 1965

Р. МАРГОЛИНА - К. ЧУКОВСКОМУ

Ваше проникновенное письмо, дорогой Корней Иванович, я читала и перечитывала с глубоким и радостным волнением.

Ваша великолепная книга "Великое искусство" побудила меня послать Вам стихи Бялика, всколыхнувшие у Вас столько замечательных воспоминаний.

В нашей маленькой стране Ваше имя широко известно. Вашими чудесными сказками в переводе на иврит зачитывается наша детвора, а старшее поколение читает Ваши книги в подлиннике. Я имею в виду выходцев из СССР и Польши.

Относительно Бялика Вы очень правильно заметили. Его внешность была совсем не поэтическая, что, однако, не мешало ему быть тем, кем он был - великим еврейским национальным поэтом. Это вынуждены были признать даже те, кто в свое время наложили на него запрет. Думаю, что Бялик мог с тем же основанием, что и Генрих Гейне, сказать о себе:

Nennt man die besten Namen,
So wird auch der meine genannt.

и также:

Nennt man die schlimmsten Schmerzen,
So werden auch meine genannt.

ибо никакие страдания не выдержат сравнения со страданиями национального поэта угнетенной нации.

Относительно дружбы Бялика с ученым Равницким Вы тоже правы. Впоследствии они вместе выпустили замечательную книгу "Сефер агада" ("Книга преданий"). В ней собраны и обработаны для детей библейские предания, поучения и афоризмы Талмуда и Мидраша со всеми наслоениями. Не знаю, переведена ли книга на английский язык. Если да, - обязательно вышлю ее Вам.

Перехожу к Вашему покойному товарищу и другу Владимиру Жаботинскому. В его метаморфозе не было ничего удивительного. Ведь такие явления свойственны роду человеческому и необязательно на национальной почве. Пушкинский рыцарь бедный сгорел душой от видения, непостижимого уму, и навсегда преобразился. Разве эти великолепные стихи нам кажутся надуманными?

У Жаботинского было больше основания сгореть душою, чем у рыцаря бедного. Кишиневский погром не был видением, а самой убийственной (в прямом и переносном смысле) действительностью.

Ни минуты не сомневаюсь, что дьявольское дело врачей и всякое другое... породило немало подобных метаморфоз, и не только в еврейской среде. Было от чего сгореть душою и еще в большей мере, чем от Кишиневского погрома. Вы со мною не согласны? Не может быть.

Я Вам выслала биографию Жаботинского, написанную Шехтманом (2 тома). Надеюсь, Вы ее получите. Относительно Исаака Башевиса (Зингера). Это был писатель-реалист, очень талантливый. Он родился в Польше, в семье раввина. Башевис - это псевдоним писателя. Возможно, что его мать звали Бат-Шева (Елизавета). В ашкеназийском произношении это имя звучит Басшева. "Басшевес" - это род. пад. от "Басшева". Исаак Башевис значит Исаак (сын) Басшевы. Он писал на идиш. Умер он в США в период между двумя мировыми войнами. Его много читают в еврейской среде*.

Относительно Вашего портрета, написанного Репиным, мне пока удалось узнать, что заметка о том, что он находится здесь, в свое время промелькнула в израильской печати. Я обратилась к дирекции Центрального музея, дала объявление в газету и просила запросить по радио. Надеюсь, что обладатель Вашего портрета откликнется.

А теперь разрешите мне обратиться с просьбой к Вам - не разрешите ли Вы мне напечатать Ваше письмо в одном из здешних журналов?

Ваша Рахель Павловна Марголина

Иерусалим, 9.6.1965

P.S. Извините, что письмо получилось такое нескладное. Уже третий день как не сдает хамсин (знойный ветер из Иудейской пустыни). Я пишу Вам при t + 36°.

* Исаак Башевис-Зингер по сей день благополучно здравствует и творит на благо своего народа. Р.П. Марголина была неверно информирована. В своей переписке с Р.Н. Гринбергом в том же 1965 году, опубликованной в 123-й книге "Нового журнала" за 1976 г. (Нью-Йорк), К.И. Чуковский писал: "За портрет Зингера - спасибо. Из Иерусалима мне написала одна знакомая, будто он уже умер - два года назад. Надеюсь это неверно".

Р. МАРГОЛИНА - К. ЧУКОВСКОМУ

Меня очень радует, дорогой Корней Иванович, что мои скромные подарки произвели впечатление на Вас и на Ваших друзей.

Я высылаю Вам еще пакет цветных открыток и три бандероли книг. Еще раньше я выслала Вам два тома Шехтмана о Жаботинском (в двух бандеролях). Все ищу для Вас Ваши сказки в переводе на иврит. Везде отвечают, что издание распродано. Насколько мне известно, даже для нашей выставки "Детской книги" в Москве их не сумели получить.

Мои поиски Вашего портрета пока ни к чему определенному не привели. Мне указали на одного очень большого любителя живописи как на возможного его обладателя. Но в настоящее время это лицо находится за границей, и я жду его возвращения.

Не помнит ли Михаил Федорович Бодров, у кого именно он видел Ваш портрет? Мне бы только узнать фамилию, и я тут же выясню и Вам напишу.

Ваши воспоминания о Владимире Жаботинском здесь на многих произвели большое впечатление. Ваши письма читал единственный сын друга Вашей юности д-р Эри Жаботинский. Он был глубоко тронут той искренней теплотой, которой проникнуты Ваши воспоминания о его отце. Он Вас очень благодарит, да и не только он. Мы все будем Вам очень благодарны, если напишете нам еще об одесском периоде жизни Вашего друга.

Ваша Р.П. Марголина

Иерусалим, 18.8.1965.

Нравятся ли Вам наши марки?

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. МАРГОЛИНОЙ

Дорогая Рахиль Павловна!

Вдруг вспомнил его строки, которых я не видел лет шестьдесят:

Я все люблю на этой дивной пьеццо
Ди Спанья - все, особенно костел
На площади (забыл), где толпятся
Чочары ближних сел.

Помню также из его пьесы "Кровь":

Sed tempora mutantur... et in illis
Mutamur nos... Вы очень изменились*.

И из "Ворона" Эдгара По:

И сидит, сидит с тех пор он -
Этот мрачный черный ворон.

Все это врезалось мне в память, так как я глубоко переживал все, что писал тогда Altalena.

Он ввел меня в литературу. Я был в то время очень сумбурным подростком: прочтя Михайловского, Спенсера, Шопенгауэра, Плеханова, Энгельса, Ницше, я создал свою собственную "философскую систему" - совершенно безумную, - которую и проповедовал всем, кто хотел меня слушать. Но никто не хотел меня слушать, кроме пьяного дворника Савелия, у которого я жил, и одной девушки, на которой я впоследствии женился. Свою "философию" я излагал на обороте старых афиш, другой бумаги у меня не было. И вдруг я встретил его. Он выслушал мои философские бредни и повел меня к Израилю Моисеевичу Хейфецу, редактору "Одесских новостей", и убедил его напечатать отрывок из моей нескончаемой рукописи. Хейфец напечатал. Это случилось 6 октября 1901 г. После первой я принес Altalen'e вторую, третью, - он пристроил в газете и эти статейки. Получив первый гонорар, я купил себе новые брюки (старые были позорно изодраны) и вообще стал из оборванца - писателем. Это совершенно перевернуло мою жизнь. Главное, я получил возможность часто встречаться с Владимиром Евгеньевичем, бывать у него. У него были два верных друга, его оруженосцы: Ал. Поляков и Гинзбург (по прозванию Цуц**). Меня они радушно приняли в свой круг. Он почему-то назвал меня "Емельяныч". С волнением взбегал я по ступенькам на второй этаж "Гимназия Т.Е. Жаботинской - Копп" - и для меня начинались блаженные часы. От всей личности Владимира Евгеньевича шла какая-то духовная радиация, в нем было что-то от пушкинского Моцарта да, пожалуй, и от самого Пушкина. Рядом с ним я чувствовал себя невеждой, бездарностью, меня восхищало в нем все: и его голос, и его смех, и его густые черные-черные волосы, свисавшие чубом над высоким лбом, и его широкие пушистые брови, и африканские губы, и подбородок, выдающийся вперед, что придавало ему вид задиры, бойца, драчуна. Чаепитие в доме было долгое. Разливала чай сама Т.Е. Я немножко побаивался ее: в ней было что-то суровое. В то время ее брат был в полосе ницшеанства: он высказывал молодые, вольные и дерзкие мысли об общепринятой морали, о браке, о бунте против установленных обычаев и т.д. Т.Е., нежно любившая брата, взглядывала на него с материнской тревогой. Теперь это покажется странным, но главные наши разговоры тогда были об эстетике. В.Е. писал тогда много стихов, - и я, живший в неинтеллигентной среде, впервые увидел, что люди могут взволнованно говорить о ритмике, об ассонансах, о рифмоидах. Помню, он прочитал нам Эдгара По: "Philosophy of composition", где дано столько (наивных!) рецептов для создания "совершенных стихов".

От него первого я узнал о Роберте Броунинге, о Данте Габриел Россетти, о великих итальянских поэтах. Вообще он был полон любви к европейской культуре, и мне порой казалось, что здесь главный интерес его жизни. Габриеле Д'Аннунцио, Гауптман, Ницше, Оскар Уайльд - книги на всех языках загромождали его маленький письменный стол. Тут же были сложены узкие полоски бумаги, на которых он писал свои знаменитые фельетоны под заглавием "Вскользь". Joseph В. Schechtman в первом томе своей замечательной книги на стр. 65-66 очень верно и метко характеризует эти фельетоны: "bubbling with exuberance of youth, with the irrepressible urge to proclaim truth, beauty and justice".

Писал он эти фельетоны с величайшей легкостью, которая казалась мне чудом. Присядет к столу, взъерошит свои пышные волосы и ровным почерком, без остановки пишет строку за строкой. У меня была невеста - и мы часто бывали у Владимира Евгеньевича вдвоем, он относился к ней дружески и в свободное время играл со всеми нами в шарады. В изобретении шарад он был неистощим. Однажды, когда он задумал слова "Иоанн Кронштадтский", мы никак не могли отгадать первый слог, оказалось, что это было еврейское слово йо (да), которое девушка говорит своему возлюбленному. Никаких других еврейских слов я тогда от него не слыхал. Но с еврейской массой он встречался и тогда. Помню, как он, вместе с моей невестой и многими другими друзьями, принимал живое участие в раздаче угля (перед Пасхой) беднейшим евреям, жившим под землею в катакомбах. Никогда не видал я такой страшной бедности. С ним опускались в эти мрачные подземелья Гинзбург, Кармен и я; мы раздавали беднейшим какие-то "квитки" для получения угля, и Владимир Евгеньевич нередко присовокуплял к этим квиткам свои деньги. Но я никогда не кончил бы воспоминания о нем. Мало что он вовлек меня в литературу, он уговорил редакцию "Одесских новостей" послать меня корреспондентом в Лондон. Это было в 1903 году. Корреспондентом я оказался плохим - но здесь не вина Владимира Евгеньевича. Он почему-то верил в меня, и мне больно, что я не оправдал его доверия (в 1916 году я снова был в Лондоне). Жаботинский пришел ко мне в гостиницу, мы провели с ним вечер, он оставил в моем рукописном альманахе короткую дружескую запись - и я долго бродил с ним по Лондону. Он живо интересовался литературой, расспрашивал меня об Ал. Толстом, о Леониде Андрееве, - но чувствовалось, что его волнует другое и что общих интересов у нас нет. Что с ним было дальше, я не знал, покуда не прочитал замечательную Story of his life by Joseph B. Schechtman. Думаю, даже враги его должны признать, что все его поступки были бескорыстны, что он всегда был светел душой и что он был грандиозно талантлив. Как и всякий подлинный талант, он был скромен и держался со всеми нами на равной ноге - со мной, с Вознесенским (Бродским), с Карменом и другими сотрудниками "Одесских новостей".

От души благодарю Вас за то, что подарили мне книги о нем, за фотоснимки, за доброе дружеское отношение ко мне!

Ваш К. Чуковский

Пишу это в больнице - считаю своим долгом оставить для нового поколения людей хоть краткую памятку о большом человеке, который сыграл огромную роль в моей судьбе и которым я всегда восхищался.

Привет Мирьям Ялан-Штекелис! Ее стихи - особенно последние стихи - мне очень понравились.

[Пометка Р. Марголиной: "Получено 12.9.65."]

*Я был на спектакле в городском театре; "Кровь" не имела большого успеха; в этом виноваты актеры, не умевшие читать стихи, коверкавшие их. Вся пьеса написана рифмованными стихами.

**Гинзбург стал известным московским хирургом. Самоотверженный, скромный человек, обожаемый своими пациентами. Он делал мне операцию грыжи, и я видел, каким авторитетом он пользовался в медицинской среде. (И все называли по-старому - Цуц.)

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. МАРГОЛИНОЙ

Дорогая Рахиль Павловна!

Ради Бога не печатайте моих писем в виде книжки. Если бы я знал, что пишу для книжки, я написал бы иначе. Мне просто захотелось дать материал для будущего биографа Вл. Ев-ча. Если Вы будете паинькой и не станете печатать мои письма в виде книжки, я пришлю Вам фото некоторых его автографов и расскажу о его столкновении с учителем Ришельевской гимназии Ст. Ив. Радошевичем.

Спасибо за присланный мне перевод моей сказки и за все книги, которые Вы мне присылаете! Здоровье мое чуть полегче. Напишите о себе больше.

Сердечный привет К. Чуковский

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. МАРГОЛИНОЙ

2.12.65.

Дорогая Рахиль Павловна!

Пишу всего несколько строк, чтобы поблагодарить Вас за неизменно дружеское отношение.

Портрет работы Репина! Вы отыскали его. Вы сообщили мне телеграммой о его находке и, наконец, Вы убедили господина Майлза Шеровера снять с этого портрета чудесное фото и прислать это фото мне. Сколько усилий, сколько хлопот! Я у Вас в неоплатном долгу. Как бы мне хотелось сделать Вам что-нибудь приятное! Я решил при первом же удобном случае сфотографировать для Вас сохранившиеся у меня автографы Владимира Жаботинского - три-четыре строки, не больше, если я не найду ту папку, где сохранились у меня материалы, относящиеся к "Одесским новостям" времен Altalen'ы. Вам одной - не для печати - такой его экспромт:

Чуковский Корней
Таланту хваленого
В три раза длинней
Столба телефонного.

Историю его экспромта:

Вот висит у нас в конторе
бог-спаситель, наш Христос.
Ты прочтешь в печальном взоре:
"Черт меня сюда занес!"

я кажется уже рассказал Вам.

Из сотрудников "Одесских новостей" он любил Кармена, Вознесенского (Бродского), репортера Трецека, но с ним не водился, не бывал у них. Дружески относился к Израилю Моисеевичу Хейфецу ("Старому театралу"), с которым много спорил о Метерлинке.

Вам звонила по моей просьбе моя приятельница, подруга моей внучки, Стелла. Если у Вас есть свободная минутка, приголубьте ее, пожалуйста. Возможно, что она нуждается в Вашем участии. Это - умница, с очень незаурядной судьбой.

Я все еще в больнице. Неожиданная смерть сына для меня - тяжелый удар.

Ваш К. Чуковский

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. МАРГОЛИНОЙ

Дорогая Рахиль Павловна!

Несколько слов: во-первых, благодарю Вас за знакомство с Вашей милой племянницей, а во-вторых, ради Бога ответьте: получили ли Вы посланные Вам фотоснимки с писем ко мне Владимира Евгеньевича. Я неожиданно отыскал их в своем хаотическом архиве 1902-1916 гг. Их было больше, это все, что я нашел.

Ваш К. Ч.

[Пометка Р. Марголиной: "Получено 22.2.66".]

К. ЧУКОВСКИЙ - Ц. МАРГОЛИНОЙ

Дорогая Ципора!

Я был очень рад познакомиться с Вами. С удовольствием вспоминаю время, проведенное с Вами и с Вашей чудесной племянницей. Пожалуйста, передайте привет Раисе Файвелевне* и поблагодарите ее от меня за ее драгоценный подарок. Моими воспоминаниями о моем товарище и его письмами ко мне она может пользоваться, как ей вздумается.

Спасибо за "Песни Израиля".

Не встречали ли Вы Сильву Рубашеву? Если Вам случится повидаться с ней, передайте, пожалуйста, ей самый задушевный поцелуй от моей внучки и - поклон от меня.

Ваш Корней Чуковский

14 окт. 1966.

* Имеется в виду Рахель Павловна.

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. МАРГОЛИНОЙ

Дорогая Рахиль Павловна!

От души благодарю Вас за все Ваши щедроты. Самая большая из них - это знакомство с Вашей сестрой и племянницей. Я полюбил их обеих, будто знаком с ними тысячу лет. Пожалуйста, передайте привет Вашей сестре - бывают же такие обаятельные люди! Вашими подарками я сильно смущен. Перья (ball points), термометр, джемперы для меня и для дочери, шарф для нашей домоправительницы - чем и когда отплачу Вам за эти дары!!! Вообще, Израиль многомилостив ко мне.

От талантливой Мирьям Ялан-Штекелис я получил в подарок книгу ее стихов, от Miles M. Sherover'a - приглашение приехать к нему в гости. От Вас я получил бездну книг и альбомов о кибуцах, и о Мацаде, и об израильских детях, а Иерусалим, Хайфу, Назарет, Тель-Авив я знаю, благодаря Вашим post-card'ам, так хорошо, словно я бродил по улицам этих городов. Недавно я получил от г. M. Шеровера драгоценный подарок: "Евгения Онегина" и др. пушкинские стихи на иврите в переводе лучшего вашего поэта. Мои друзья, знающие иврит, читали мне эти стихи, восхищались их точностью, а я мог оценить только их музыкальность и своеобразную красоту звукописи. Кончилось тем, что один из друзей унес из моего дома эту книгу, чтобы прочитать ее своим родным, и вот уже месяц не возвращает ее. Чуть возвратит, я напишу M. Sherover'y благодарственное письмо. Хочу упомянуть об этом в новом издании своей книги "Высокое искусство". Если встретитесь с Сильвой, передайте ей мое приветствие.

Мне через месяц 85 лет. Чувствую себя после перенесенного гриппа довольно хорошо. Много работаю. Кончил книгу "Чехов и его мастерство". Готовлю 5-й и 6-й тома собрания сочинений. Доктора долго держат меня взаперти, но сегодня (8-го ф.) я уже третий раз выхожу на заваленную снегом улицу Переделкина. Погода прелестная. В лесу много синиц и белок. Я кормлю их, потому что в эти месяцы они часто гибнут от голода. Синицы так привыкли ко мне, что, чуть я выхожу в лес, они слетаются ко мне со всех деревьев. Больше всего они любят сыр, масло и сало!!! Кто бы мог подумать.

Неужели Вы не соскучились по русскому снегу?

Ваш К. Чуковский

Г-н Шеровер был так добр, прислал мне мой портрет Репина (снимок). Не знаете ли Вы адрес фотографа, который сделал этот снимок?

[Пометка Р. Марголиной: "П/п Москвы: 9.II.67. Получено 15.II.67]

Р. МАРГОЛИНА - К. ЧУКОВСКОМУ

Дорогой Корней Иванович!

От души поздравляю Вас, дорогой друг, с приближением Вашего 85-летия.

Разрешите по старой еврейской традиции пожелать Вам ад меа ве-эсрим - до ста двадцати. Вместе с вашими родными и друзьями Ципора и я - мы пьем за Ваше здоровье!

Желаем Вам доброго здоровья и многих лет плодотворной работы. Еще раз (надпись на иврите) (я пишу также от имени так понравившейся Вам Ципоры.)

Что наши скромные подарки к Новому году Вам понравились, доставило нам большое удовольствие. Мы квиты. Очень хочется послать Вам ящик апельсинов, но не принимают.

Вижу, что я удачно посоветовала г. Шероверу послать Вам в подарок произведения Пушкина в переводе А. Шлионского. Не зная иврита, Вам будет трудно оценить высокое искусство этого перевода. Но Ваши друзья, знающие наш возрожденный язык, наверно, согласятся со мной, что перевод сделан виртуозно. Это просто лингвистическое и поэтическое чудо!

С каким мастерством - гибкостью, музыкальностью и вместе с тем точностью - поэт-переводчик сумел воссоздать чарующую прелесть и неиссякаемую глубину творчества великого русского поэта!

А что скажут Ваши друзья про наш иврит? Как обогатился наш возрожденный язык! Каким богатством интонаций и ритмов, какой палитрой красок и оттенков и какой богатой лексикой он обладает теперь!

А ведь на возрождение иврита еще сравнительно недавно смотрели, как на реакционную утопию. И сам язык заклеймили словом "реакционный", - а это уж вовсе нелепое невежество. Где-то в Талмуде сказано, что невежество всегда было источником всех бед человечества. Вот мудрое слово! Лучше, пожалуй, и не скажешь. За свое невежество человечество дорого расплачивается. В частности, нам, евреям, приходилось, да и теперь приходится оплачивать немало счетов, предъявленных невежеством.

Мне очень досадно, дорогой Корней Иванович, что Ваш друг унес из Вашего дома книгу Пушкина, пусть даже из хороших побуждений. Я с удовольствием вышлю "похитителю" другой экземпляр. Только напишите мне его адрес или пусть сам сообщит. Но Ваш экземпляр пусть не трогает.

Вы угадали мои мысли, дорогой друг! Я действительно очень тоскую по русской природе - по снегу, по лесу, по левитановской осени. У меня имеются альбомы Левитана и других русских живописцев. Иногда я подолгу их рассматриваю.

Крепко жму Вашу руку.

Привет Вашей дочери и домоправительнице

Ваша Р. Марголина

Иерусалим 26. 2.1967

Р.S. Вы просите адрес фотографа, который сделал снимок Вашего портрета. Пожалуйста.

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. МАРГОЛИНОЙ

7 мая 1967.

Дорогая Рахиль Павловна!

Не писал так долго, потому что хворал. У меня нудный, старческий бронхит, изматывающий всю душу. Целыми месяцами - высокая температура. Но думаю я о Вас часто, и все мне кажется, что я недостаточно поблагодарил Вас за Вашу доброту ко мне. Сразу так вышло, что я в первый же час знакомства полюбил и Вашу сестру и Юленьку. Недавно мы упивались чтением "Евг. Онегина" в переводе Авраама Шлионского. Музыка, шампанское, радость! Я редактор сборников "Мастерство перевода", здесь через мои руки прошла статейка о достоинствах этой колоссальной работы, но только теперь, когда один молодой советский гебраист, посетивший меня по просьбе сына Переца Маркиша, прочитал мне вслух и куски "Бориса Годунова", и всю первую песнь "Онегина", и куски "Пира во время чумы", я почувствовал все величие подвига, совершенного Авраамом Шлионским, и думал: как изумился и обрадовался бы Пушкин, если бы ему сказали, что его стихи будут звучать в Вифлееме!

Мне стыдно, что я до сих пор не написал о своем восторге самому Шлионскому. Все жду, когда мне немного полегчает. Поэтому прошу Вас: передайте ему мой поклон и глубокую благодарность.

Так же я благодарен господину Шероверу, приславшему мне книгу. Будьте великодушны - передайте ему, что я питаю к нему большую признательность и за дивный снимок с репинского портрета, и за книгу Шлионского.

Я уже не говорю о том, что Вы обязаны передать мой дружеский привет Вашей сестре и всей ее Мишпохе - или, как говорят в Одессе, - мишпухе!

Любящий Вас

Корней Чуковский

Р. МАРГОЛИНА - К. ЧУКОВСКОМУ

Дорогой Корней Иванович!

Получила Ваше письмо от 7-го мая. Меня очень волнует состояние Вашего здоровья. Как Вы себя чувствуете? Прошел ли бронхит? Пожалуйста, напишите. Надеюсь, что письмо дойдет.

Передала Ваш привет Ав. Шлионскому и посылаю Вам его ответ.

Ваш привет сестре тоже передала: ей и ее "мишпахаэ". Так у нас в Израиле произносят слово ... (надпись на иврите), а не "мишпохе", и не "мишпухе".

Знаю - Вы наш искренний друг и, наверно, хотите знать: так ли это или нет. Это не так, дорогой Корней Иванович, совсем не так.

Стихи Пушкина у нас звучат под зловещий аккомпанемент непрекращающихся угроз нас уничтожить. Знаю - Вы ему не сочувствуете. Будьте здоровы, дорогой друг.

Желаю Вам скорого и полного выздоровления.

Привет Вашей дочери, домоправительнице и всем Вашим друзьям.

Ваша Р.П.

Иерусалим, 31.5.67.

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. МАРГОЛИНОЙ

Дорогая Рахиль Павловна!

Я получил письмо от г-жи Розман с просьбой написать счет к переводам Эзры Зусмана. С удовольствием исполнил бы это желание, если бы не был в больнице. 3 месяца назад случился со мной инфаркт, и я выбился из писательской колеи. Я написал г-же Розман, но она написала мне очень неразборчивый адрес - и я прошу Вас сообщите ей содержание этой открытки.

Пользуюсь случаем, чтобы выразить горячую благодарность за щедрые подарки Вашей сестры, живущей в Тель-Авиве. Здесь, в больнице, у меня нет ее адреса, и я очень жалею, что из-за болезни не смог поблагодарить ее раньше.

Ваш К. Чуковский

П/о Москва, 20.5.67.

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. МАРГОЛИНОЙ

Дорогая Р.П. С Новым Годом, с Новым Счастьем. Спасибо Вам и Вашей сестре за щедрые подарки. Собираетесь ли Вы в СССР? Очень хотелось бы повидаться.

Скоро выходят из печати мои новые книжки, я вышлю Вам их в первый же день.

Ваш К. Чуковский

П/о Москва, 22.XII.67.

К. ЧУКОВСКИЙ - Р. и Ц. МАРГОЛИНЫМ

Дорогие друзья, Рахиль и Ципора!

Спасибо Вам за Ваши щедрые дары. Чем отблагодарить Вас за Ваше доброе расположение ко мне? Я действительно болен. Одна моя болезнь называется умственное переутомление, а другая - старость. Мне скоро 90 лет и, конечно, я давно уже помер бы, если бы не жил вдали от города в прекрасном тенистом Переделкине. Получил от поэта Шлионского великолепное издание "Витязя в тигровой шкуре". Написал ему благодарственное письмо.

Целую вас обеих
Ваш К. Чуковский

П/о Москва. 19.6.69.

Р. МАРГОЛИНА - К. ЧУКОВСКОМУ

Дорогой Корней Иванович!

Спасибо за поздравление к Новому году.

Надеюсь, Вы получили наши - Ципоры и мои - скромные подарки к Новому году и также лекарство для Лидии Корнеевны.

Вы спрашиваете, не собираюсь ли я приехать? Разве теперь это возможно? Здесь, правда, надеются на перелом и что осталось ждать не так долго. Должны же восторжествовать правда и справедливость. Хотя, вообще, это вовсе не обязательно. Недаром говорят: "Бог правду видит, да нескоро скажет" (А то и вовсе не скажет).

Но вот в Чехословакии уже очень заметны признаки перелома. К нам стали приезжать...

У нас все время передают музыку Чайковского, Шостаковича и др. русских композиторов. А в театрах ставят пьесы Чехова, Горького, Арбузова. Недавно получила из Москвы чудесный подарок - Вашу пластинку, дорогой Корней Иванович! Ваш голос звучал в воссоединенном Иерусалиме! Вы читали об Ал. Блоке, о Вл. Маяковском, о Л. Андрееве и об А. Луначарском. Так приятно было Вас слушать!

Будьте здоровы, дорогой друг. Сердечный привет Лидии Корнеевне и Вашей домоправительнице.

Жду Вашей обещанной книги.

Ваша Р. Марголина

Яндекс цитирования