ИС: Вопросы литературы, № 8
ДТ: 1965

Личность писателя неповторима

К.И. Чуковский - старейший советский писатель, работающий в самых разнообразных жанрах, - отдал много сил изучению русской и зарубежной литератур. Его книга "Мастерство Некрасова" удостоена Ленинской премии. Наша корреспондентка С. Краснова обратилась к писателю с просьбой рассказать о принципах своей литературоведческой работы, дать советы молодому поколению исследователей.

- Корней Иванович! Вы - мастер многих литературных жанров: детский писатель, поэт, переводчик, беллетрист, лингвист, литературовед. Редакция "Вопросов литературы" обращается к Вам главным образом как к литературоведу и просит Вас поделиться с нашими читателями размышлениями о мастерстве исследователя-литературоведа.


- С юности я ненавидел тенденцию некоторых историков литературы подгонять каждого писателя под готовую рубрику: реалист, байронист, реакционный романтик, сентименталист и т.д. Для них писатель есть всегда "представитель" какого-то течения, направления, веяния, они ищут в нем только такие черты, которые делают его похожим на других писателей той же эпохи, той же социальной "породы". Эта классификация писателей исключительно по их принадлежности к тем или иным направлениям всегда казалась мне слишком легким занятием, словно специально предназначенным для ленивых умов. Гораздо интереснее (и гораздо труднее!) выяснить: чем данный писатель ни на кого не похож, в чем неповторимые черты его личности. Ведь и Лев Толстой - реалист, и Золя - реалист, и Писемский, и Боборыкин - реалисты, но реализм их так же различен, как различны их лица, биографии, темпераменты и т.д. Для меня каждый писатель, как и каждый человек, - единственное в мире явление, неповторимая, своеобразная личность, которую ни в какие рубрики не втиснешь, никакими рубриками не объяснишь.

Конечно, кому не ясна необходимость исследовать принадлежность писателя к той или иной социальной формации? Некрасов - революционный демократ, и этим в значительной мере обусловливается характер его творчества. Но если я в своем исследовании подмечу в нем только эту черту, характеристика будет скудной, схематичной, формальной, поэт останется безличной абстракцией, алгебраическим знаком. В творчестве Некрасова я пытался выявить главным образом такие черты, которые принадлежат лишь ему одному и отличают его от других поэтов того же направления, - например, от Плещеева, от Василия Курочкина, от Ковалевского и многих других.

А как различны, как своеобразны поэты начала ХХ века, которых у нас привыкли валить в одну кучу под общей кличкой символисты. Как не похожи друг на друга Блок, Сологуб, Валерий Брюсов, Вячеслав Иванов, Балтрушайтис, Бальмонт. Каждый из них интересен главным образом тем, что отличает его как художника от всех его собратий по "рубрике".

И много ли узнавали о Достоевском читатели, которым критики из года в год твердили поодиночке и хором, что он был ретроград, мракобес и т.д. И разве гениальная поэзия Тютчева в полной мере определяется тем, что Тютчев был монархист и принадлежал к реакционному лагерю?

Жизнь наглядно показала, что огульными оценками этого рода не исчерпывается наше отношение к писателям.

Литературоведение для меня раньше всего человековедение. Оно, конечно, невозможно без изучения социальной среды, но - повторяю опять - этим изучением дело не должно ограничиваться. Важно проследить по произведениям писателя, по его художественной манере, по свойственным ему одному стилистическим приемам и навыкам его индивидуальный характер, его своеобразную психику, самую суть его творческой личности.

Конечно, игнорировать социальную среду и эпоху, породившую всякого изучаемого нами писателя, было бы верхом литературной безграмотности. Эпоху мы обязаны изучать досконально, дабы мысленно переселиться в нее. Но если мы хотим, чтобы вместе с нами в нее переселился читатель, мы должны изобразить эту эпоху не в виде сухих, наукообразных, бескрасочных схем, а - по возможности - живописно, художественно.

- Не укажете ли Вы в Ваших книгах такое изображение эпохи, которое соответствовало бы Вашим вкусам и требованиям?

- Увы, мои способности гораздо ниже моих вкусов и требований, но стремление к исторической живописи никогда не покидало меня. Например, в одной из моих старых статей была попытка изобразить атмосферу 40-х и 50-х годов XIX века и подойти вплотную к экономическим проблемам той эпохи. Ведь даже экономические проблемы - и те мы обязаны изображать как художники. Цитата, к сожалению, слишком длинная, но укоротить ее никак не возможно:

"Снаружи, на поверхностный взгляд, та эпоха представляется неподвижной и затхлой. У Излера франты в светло-кофейных штанах так медленно жуют расстегаи. По Невскому так сонно шагают бекеши, и в облаках из тафты, шурша широчайшими юбками, так томно проплывают многопудовые, но жеманные дамы, - лифы сердечком, и губы сердечком! - и даже шулера от Доминика, взирающие на них с вожделением, вожделеют как будто сквозь сон.

Домы низки и желты, а площади пусты, тишина, как на кладбище, только и слышишь всю жизнь, что мерное, тошное скрипение департаментских перьев, и под это скрипение перьев обыватели плодятся, целуются, доживают до старости, веруя, что и через тысячу лет будет то же скрипение перьев. И все будет то же через тысячу лет: те же плошки, те же парады, те же бекеши, тот же Жуков табак, та же зевающая красноносая немытая дворня в каждой улице и в каждой прихожей. Все загадано на тысячу лет, и меняться могут лишь танцы да водевили на "Александрынском" театре. В танцах действительно были великие новшества: с 1844 года во всех домах затанцевали польку, новый танец, дотоле невиданный. И в картах - события неслыханной важности: явилась новая игра, преферанс, встреченная всеми с восторгом. Каждый год вносил в эту игру новые большие реформы, бурно волновавшие общество.

Других реформ нет и не надо, обывателям и без них хорошо, обыватели довольны и собою и жизнью: со смаком рожают детей, обожают царскую фамилию, ходят в "Александрынский" театр смотреть водевили "Жених, Чемодан и Невеста", "Волшебный нос, или Талисманы и финики", "Женатый проказник, или Рискнул, да закаялся", - и если взять тогдашнюю газету, покажется, что в России нет ни тюрем, ни больниц, ни шпицрутенов, а только водевили, концерты, лотереи-аллегри, балы, балаганы, парады, петергофские гулянья, фейерверки.

Самодовольная веселая эпоха, не желающая никаких перемен. Целый потоп обывательщины. Где-то на задворках "брюзжат" какие-то "Белынские", мечтающие о чем-то ином, но на то они и "башибузуки", "заклейменные отвержением вкуса и всех добропорядочных людей".

А на первом плане, у всех на виду - фельетонщики, развлекатели публики, которых тогда расплодилось огромное множество, они так и танцуют на страницах журналов, изо дня в день повторяя, что все превосходно, что ничего другого и не нужно, что Вотье великолепный парикмахер, а Тальони бесподобная Сильфида, а в Париже недавно скончался жираф, а с Фридрихом Прусским случился вот такой анекдот.

Никогда еще не было столь пышного расцвета анекдотов, куплетов, водевилей, фельетонов, каламбуров и вообще литературных пустяков, как именно в ту страшную пору откровенной и самодовольной обывательщины, которая от своих литераторов требовала только забав.

Все превосходно, а если и бывает плохое, то не у нас, но в Америке или, пожалуй, в Испании. Америкой ужасно возмущаются за ее бесчеловечное обращение с неграми. Даже Сенковский сердит на Америку и пишет в своей "Библиотеке для чтения": "Жестокость обращения североамериканцев с неграми так известна, что об этом не стоит и говорить… Но французы, англичане и особенно испанцы, самые отчаянные из возможных в наше время либералов, нисколько не уступают… знаменитым заморским республиканцам".

А что у нас у самих миллионы таких же негров, это никого не смущает. Богатая рабовладелица графиня Ростопчина даже стихи написала о горькой участи краснокожих индейцев, потому что кого же ей и жалеть, как не краснокожих индейцев!

И пролетариям у нас тоже отлично. По крайней мере "Библиотека для чтения" печатает: "Наши фабриканты не то что французские или английские, сами ревностно содействуют благодетельным положениям правительства о нравственном улучшении быта рабочих" ("Библиотека для чтения", 1847, т. 85, стр. 52).

Словом, у нас все превосходно, только бы г-жа Санковская сплясала "Жизель" не хуже, чем г-жа Андреянова, только бы пела г-жа Виардо, только бы приехал Рубини.

Но и на "Жизели", и на гастролях Рубини какой казарменный казенный порядок: в третьем ярусе только купцы, в четвертом - только титулярные советники, а в бельэтаже - только князья и вельможи, так и сидят по чинам, являя собой как бы микрокосм всего государства.

Даже щеголи гуляют по Невскому в таком порядке, такими шеренгами, что, по выражению Герцена, их можно принять за отряд полисменов, а их штатские сюртуки - за мундиры.

Все заковано раз навсегда в негнущиеся железные формы, изготовленные по казенным образцам.

Но если всмотреться внимательно в этот крепко сколоченный быт, можно заметить, что с некоторого времени в нем как будто развинтились какие-то гайки. Что-то там внутри задребезжало и с каждым днем дребезжит все сильнее, расшатывая государственный корабль.

Это "что-то" - деньги, власть денег. Казенные люди вдруг почувствовали себя ввергнутыми в какой-то бешеный денежный вихрь - и испугались".

Дальше на нескольких страницах - развитие намеченной темы: вторжение капиталистических отношений в хозяйственную жизнь крепостнической, феодальной державы. И все это опять-таки средствами живописи. Именно благодаря живописи личность Некрасова не заслоняется этой экономической темой, а, напротив, встает перед нами наиболее рельефно и явственно. Влиянием эпохи вполне объясняются многие черты его поэзии, - многие, но далеко не все. Это мы не должны забывать. За рамками эпохи остается его темперамент, его вдохновенность, его самобытный, единственный в мире могучий поэтический голос - все то, что сделало его стихи гениальными.

- Назовите, пожалуйста, работы, в которых Вы наиболее полно применяете такой критический метод.

- Ну, хотя бы старые статьи о Федоре Сологубе, о Леониде Андрееве, о Мережковском, о Ремизове, о Василии Розанове. И более поздние: "Книга об Александре Блоке" (1922), исследования "Дружинин и Лев Толстой" (1930), "Василий Слепцов" (1934), "Чехов" (1943), "Григорий Толстой и Некрасов" (1946) и многие другие.

Нужно ли говорить, что в историко-литературных моих сочинениях я всячески стремился к тому, чтобы сказать о личности писателя самую подлинную, ничем не прикрытую правду. Всякий писатель, будь то Некрасов, Щедрин, Николай Успенский, Уолт Уитмен или Свифт, в моих глазах нисколько не теряет своего величия оттого, что мы представляем каждого из них не в виде бесплотного образца добродетели, а полнокровным, живым человеком, обуреваемым всеми заблуждениями, страстями, недугами, свойственными душе человеческой. Ни об одном писателе не было выдумано столько эффектных и лживых легенд, как о моем любимом Уолте Уитмене. Еще при его жизни его биографы и восхвалители, - такие, например, как Ричард Бек (Buck) и О'Коннор, - сочинили о нем столько фантастических мифов (которые он и сам охотно распространял о себе), что американским ученым понадобилось чуть не семьдесят лет, чтобы противопоставить этому мифотворчеству - правду. И едва лишь Уолт Уитмен предстал перед нами не в обличии мудреца и пророка, а таким же смертным, как и мы, он стал для нас гораздо милее и ближе. То же можно сказать и о наших писателях. В своей статье о Николае Успенском я писал еще в 1929 году: "От души ненавидя слащавые жизнеописания знаменитых людей, одно время процветавшие в нашей словесности, я попытался рассказать без утайки, без "хрестоматийного глянца" подлинную жизнь Николая Успенского, какой она рисуется нам на основании достоверных документальных свидетельств. Мною руководила уверенность, что живой человеческий образ, со всеми его противоречиями, во всей его сложности, вызовет в читателях гораздо больше живого сочувствия, чем та благовидная "мумия", которую во всякое время были готовы смастерить, на потребу ханжей, фальсификаторы нашего литературного прошлого".

У нас многие такой лакировкой особенно усердно занимались с 30-х годов вплоть до середины 50-х. Только тем писателям, убеждения которых не соответствовали нашим, разрешалось иметь недостатки и слабости.

Историческая миссия современных литературоведов и критиков - разрушить эти шаблонные (и потому совершенно бесплодные) методы критической мысли.

- Можно ли сказать, что Вы к личности писателя подходите не как ученый, а как беллетрист?

- Едва ли. В основе каждой историко-литературной работы должно быть тщательное, кропотливо-мелочное изучение всех, даже ничтожных материалов, относящихся к избранной теме. Лишь в результате этого изучения может возникнуть законченно художественный образ того или иного писателя. Но беллетризацией историко-литературных явлений я никогда не занимался. Книги этого жанра редко бывают удачны. Все романы и повести из жизни Некрасова, Чернышевского, Шевченко и других вульгаризируют, обедняют и упрощают историко-литературные факты, подсахаривают великих людей, представляют их однобоко, сентиментально, фальшиво, умалчивая о наиболее выразительных чертах их духовного склада. Хуже всего то, что они модернизируют их, то есть наделяют по своему произволу такими чертами, которые были несвойственны им, но считаются ценными в нашу эпоху.

- Итак, Вы против всякой беллетризации?

- Нет, почему же? Люди большого дарования, высокой культуры, изучившие то время, когда жили те или иные писатели, могут в этой области достичь необыкновенных успехов. Вспомните, например, "Кюхлю" Тынянова или его же "Смерть Вазир-Мухтара". Впрочем, это не беллетризация, это художественное воскрешение прошлого. И Кюхельбекер, и Грибоедов, и Пушкин, и Раевские, и братья Бестужевы, изображенные в романах Тынянова, да и все люди, окружавшие их, принадлежали к высшему интеллектуальному слою тогдашнего общества; понять их психику, воспроизвести их идейные споры мог только такой человек, как Тынянов, стоящий на одном уровне с ними. Хороша беллетризованная биография Мольера, написанная Михаилом Булгаковым. А все эти популяризаторы, пишущие пьесы, романы, киносценарии и повести о таких титанах, как Лермонтов, Гоголь, Чехов, навязывают им свои дешевые мысли и мелкотравчатые скудные чувства. Даже такой талант, как Сергеев-Ценский, и тот в своих повестях из жизни великих писателей ("Гоголь уходит в ночь" и др.) оказался гораздо ниже своего дарования.

Нет, к этому жанру меня никогда не тянуло. Более соблазнительной мне представлялась задача дать читателю такие исследования, которые, вполне сохраняя свой строго научный характер и чуждаясь беллетристических вымыслов, были бы облечены в наиболее доходчивую, наиболее увлекательную, ясную и четкую форму и тем в какой-то мере приблизились бы к беллетристическим жанрам. Эта форма, мне кажется, вполне оправдала себя в моей книге "От двух до пяти", посвященной изучению тех изумительных методов, при помощи которых каждый ребенок овладевает культурным наследием взрослых. Многие читатели даже не заметили, что по существу это - научная книга. Такую же форму я попытался придать своей книге о языке ("Живой как жизнь") и книге "Высокое искусство". Такими же хотелось мне сделать и мои литературоведческие книги.

Ведь биографию писателя, характеристику его эпохи, его жизни и творчества можно представить читателю в самом увлекательном виде, и не прибегая к беллетризации своего материала. Вспомним биографию Бальзака, написанную Стефаном Цвейгом. Или целую серию книг, написанных Хескетом Пирсоном: о Самуэле Джонсоне, Эразме Дарвине, Вильяме Хезлитте, Диккенсе, Оскаре Уайльде, Бернарде Шоу и др. Недавно я прочитал научную биографию Уолта Уитмена "Одинокий певец", написанную американским профессором Гэй Уилсоном Эллином. Книга воссоздает личность поэта во всей ее сложности, со всеми теневыми ее сторонами, и какой ничтожной рядом с нею показалась мне беллетризованная биография Уитмена, написанная отнюдь не бездарным К. Роджерсом "Великолепный лодырь". Не дальше как вчера я закончил читать чудесную книгу английского писателя Дэвида Сесила о блистательном Максе Бирбоме, авторе знаменитых карикатур и эссеев. И право же, чтение ее было для меня более сладостно, чем знакомство с десятком английских, американских, французских романов, прочитанных мною в последнее время. Нет, задача советских литературоведов, наша задача - привлечь к изучению литературы широкие массы читателей не беллетризацией материала, а наиболее художественным его изложением.

- Ваше исследование "Мастерство Некрасова" завоевало широкую популярность. Хотелось бы, чтобы Вы рассказали: как давно Вы обратились к Некрасову, что Вас больше всего в нем привлекло, какими путями Вы шли к этой книге?

- Изучением Некрасова я занимаюсь более полувека. С раннего детства я увлекался его стихами, это был любимый поэт моей матери. Мысль о серьезном изучении его творчества возникла у меня в 1911 году, когда я убедился, что его стихи все еще продолжают печататься в исковерканном цензурой виде. Никаких комментариев к ним не было, и даже даты их написания были установлены наугад, вслепую. Кроме того, оказалось, что десятки наиболее сильных революционных стихов, изъятых цензурой, все еще оставались под спудом и не могли дойти до читателей.

Чтобы установить канонический текст, я стал разыскивать подлинные рукописи Некрасова: посетил вдову поэта Зинаиду Николаевну, свел близкое знакомство с двумя его побочными сестрами, а также с дочерью Авдотьи Панаевой, у которой сохранилась тетрадь, исписанная рукою поэта. Кое-что подарил мне историк В. Богучарский, кое-что передал в копиях Н.Ф. Анненский. Академик А.Ф. Кони, обладавший огромным фондом некрасовских рукописей, прочел мои газетные статьи о поэте и решил предоставить мне хранившиеся у него материалы.

Для изучения этого богатства потребовалось несколько лет.

Но издать свободное от цензурных изъятий собрание сочинений Некрасова мне удалось только после революции. Первая такая попытка была предпринята мною в 1920 году при содействии А.В. Луначарского, но у меня еще не было достаточного опыта, и в этом издании было много изъянов.

В 1926 году, закончив работу над полным собранием стихотворений Некрасова, я написал ряд историко-литературных этюдов, связанных с эпохой поэта. Результатом детального изучения этой эпохи были также два "Некрасовских сборника", том его неизвестных прозаических произведений с моими вступлениями к каждой находке ("Тонкий человек…") и книга "Некрасов" (1926). Многое в этой старинной книге, с точки зрения нынешнего дня, спорно, кое-что опрометчиво, но ее основная цель - представить читателям Некрасова не как абстрактного носителя таких-то и таких-то идей, а как близкого, живого человека - была, мне кажется, в некоторой мере достигнута.

Работая над книгой о мастерстве Некрасова, я старался разрушить застарелое, рутинное представление о нем как о поэте высокоидейном, но не обладавшем великим талантом. Мне хотелось показать читателям, что, лишь поняв всю непревзойденную ценность художественной формы Некрасова, его искусства, его мастерства, они могут приблизиться к решению вопроса, почему же его поэзия, относящаяся к такой далекой эпохе, не только не утратила своей привлекательности для новых читательских масс, но, напротив, становится для них все роднее и ближе. Чувством преодоления многолетней инерции, жаждой бороться за новое понимание Некрасова и продиктована моя книга "Мастерство Некрасова".

- Как же, по Вашему мнению, должны писать наши критики и литературоведы?

- Они должны писать именно так, как пишут сейчас: талантливо, молодо, свежо, горячо. Должен с радостью сказать, что у нас появилась целая плеяда критиков, таких, как А. Белинков, В. Лакшин, В. Непомнящий, И. Виноградов, Б. Сарнов, З. Паперный, А. Турков, Ю. Буртин, А. Синявский. Они наотрез отказались от скудоумной и унылой манеры. Вместо догматического, мутного, казенного языка стали писать разговорным, живым и естественным. Многие книги, статьи и рецензии литературоведов в минувший период именно из-за своей тусклости были в полном пренебрежении у широких читательских масс. Книги по литературоведению перестали привлекать эти массы. Всякий "специалист по Герцену" писал о Герцене так тяжеловато и скучно, что читали его лишь другие "специалисты по Герцену". А рядовой читатель от них шарахался. Теперь это круто изменилось. Вспомним книгу А. Белинкова о Тынянове, или статьи В. Непомнящего о "Памятнике" и "Маленьких трагедиях" Пушкина, или книгу о Салтыкове-Щедрине А. Туркова. Строгая научность сочетается здесь с артистизмом. Турков не превращает Салтыкова в икону, а рассказывает о нем как о живом человеке, и его книгу прочтут не только "специалисты по Щедрину", но и геологи, и химики, и педагоги, и школьники десятого класса.

При таком изобилии талантливых критиков не пора ли нам возродить одну великолепную литературную традицию XIX века? Было бы отлично, если бы у каждого журнала был свой собственный постоянный литературный критик, который бы из номера в номер публиковал свои статьи о нововышедших книгах и тем определял бы лицо журнала, как это делали Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Аполлон Григорьев, Михайловский и др.

- Может быть, на прощание, Корней Иванович, мы коснемся еще одного жанра - поэзии, и Вы скажете о ней несколько слов?

- Здесь тоже для меня большая радость. В нашей литературе поэзия неожиданно для всех стала - как выражаются нынче - "ведущим жанром". Как во времена Блока и Маяковского, читатели ищут и находят в поэзии воплощение своих собственных чувств и дум, своей собственной ненависти ко всяческой лжи. И какое удивительное изобилие талантов, которыми могла бы гордиться литература любой страны! Я и не чаял дожить до такого пышного ренессанса поэзии. Конечно, мне, старейшему литератору, весело думать, что наше молодое поколение так и пышет необыкновенной талантливостью во всех областях советской культуры, в том числе и в поэтическом творчестве, и что у юных поэтов явились теперь миллионы - столь же юных - доверчивых, пытливых, благодарных читателей. И кто же из верных друзей нашей советской культуры не разделит моей патриотической радости?

Яндекс цитирования