ИС: "Смена"
ДТ: 1943 г.

Чехов и Россия

"Если людей топить и вешать,- сказал Самойленко,-
то к черту твою цивилизацию, к черту человечество!
К черту! Вот что я тебе скажу: ты учёнейший,
величайшего ума человек и гордость отечества,
но тебя немцы испортили. Да, немцы! Немцы!"
Антон Чехов "Дуэль".


Одно и то же слово в один голос сказали о Чехове три писателя, очень разные люди, знавшие его в разное время. Пётр Сергеенко, который учился с ним в таганрогской гимназии и смолоду встречался в Москве, отметил в своих мемуарах, что в юности у Чехова было лицо "русского миловидного парня".

И буквально то же самое записал о нём Владимир Короленко, познакомившийся с ним гораздо позднее:

"В лице Чехова, несмотря на его несомненную интеллигентность, была какая-то складка, напоминавшая простодушного деревенского парня".

И то же самое отметил в нём Александр Куприн, познакомившийся с ним уже в годы его предсмертной болезни:

"Было в нём что-то простоватое и скромное, что-то чрезвычайно русское, народное, - в лице, в говоре, в оборотах речи".

О его говоре существует свидетельство Вл. И. Немировича-Данченко:

"Дикция настоящая русская, даже с каким-то оттенком чисто великорусского наречия".

Горький, вспоминая свои беседы с Толстым, сообщает, что Лев Николаевич, отозвавшись очень сурово о каких-то писателях, обратился к Чехову и мягко сказал: "- Вот вы - русский! Да очень, очень русский.

И, ласково улыбаясь, обнял Антона Павловича за плечи".

Должно быть, эти очень русские качества Чехова сильно бросались в глаза, если даже Бальмонт написал ему на одной своей книге: "Художнику с истинно-русской душой". Комментариями к этой лаконической надписи могут служить следующие слова Сергеенко:

"Во всех его действиях, особенно в его произведениях, так и просвечивается молодая душа русского народа, с её поэзией и юмором... Чехов и с внешней стороны являл типический образ русского крестьянина. В редкой деревне не встретишь крестьянина, похожего на Чехова, с чеховским выражением лица, с чеховской улыбкой".

Хотя Чехов родился на юге, у Азовского моря, и часто называл себя в шутку "хохлом", но мать и отец его были великороссы из центральных губерний, и он, коренной обитатель Москвы, по своим вкусам и навыкам являлся одним из типичнейших русских людей. И его правдивость, и его простота, и его ненависть к позе и фразе, и его скромный, некричащий, непоказной героизм - всё было в нём народное, русское. И Россию любил он такой же непоказной, некричащей любовью. Конечно, многое в тогдашней России было ему ненавистно, ибо, по его ощущению, уродливые формы той эпохи не давали русскому человеку развернуть во всю ширь свои природные качества, но Россия сама по себе, в основе своей, была для него раньше всего воплощением великодушия и победительной силы.

"Глядя на улыбающегося мужика, на мальчика с громадными рукавицами, на избы, - говорит герой его рассказа "Жена", - я понимал теперь, что нет такого бедствия, которое могло бы победить этих великодушных людей, мне казалось, что в воздухе уже пахнет победой, я гордился и был готов крикнуть им, что я тоже русский, что я одной крови и одной души с ними"1.

Этот чеховский герой был вначале озлоблен и немощен, но, едва он почувствовал кровную связь со своим "сильным", великодушным, "непобедимым народом", он стал счастливее и духовно окреп.

И не было такой эпохи в жизни Чехова, когда бы он усомнился, что "сильные и великодушные" русские люди одолеют любые препятствия и выйдут победителями из всякого боя, на который натолкнёт их история.

Восхищаясь Д. Н. Маминым-Сибиряком, замечательным бытописателем Урала, Чехов видел в нём раньше всего непобедимую народную силу: "Там на Урале должно быть все такие: сколько их не толкли в ступе, а они всё зерно, а не мука". И утверждал, что ему становится весело, когда, читая уральские книги, он попадает в среду "этих сильных, цепких, устойчивых, чернозёмных людей".

Верить или не верить в Россию, в этих "сильных, цепких, устойчивых, чернозёмных людей", в то, что они завоюют себе великое будущее, - такого вопроса для Чехова даже быть не могло, потому что весь его жизненный опыт, всё его беспримерно огромное знание русской действительности внушило ему твёрдую уверенность, что у такого народа не может не быть самого великолепного будущего.

Во время своей поездки на каторжный остров он после мучительного путешествия по бездорожьям Сибири прибыл, наконец, к берегам Енисея и записал в своём путевом дневнике:

"...На Енисее жизнь началась стоном, а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась. На этом берегу Красноярск, самый лучший и красивый из всех сибирских городов, а на том - горы, напоминавшие мне о Кавказе, такие же дымчатые, мечтательные. Я стоял и думал: "Какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега!"

И не только берега Енисея, но и всю Россию, потому что русский народ раньше всего одухотворён и талантлив. Об этой талантливости Чехов настойчиво твердит в своих книгах и, даже умирая, в предсмертном письме из Германии пишет, что в немецкой жизни, по сравнению с Россией, "не чувствуется ни одной капли таланта ни в чём, ни одной капли вкуса". "Наша русская жизнь, - утверждает он, - гораздо талантливее". Это написано им в итоге всей жизни, посвящённой изучению России, и знаменательно, с каким благоговением относился он к русским людям, свидетельствующим своими талантами или своими делами о духовном величии народа.

"Я готов стоять день и ночь почётным караулом у крыльца того дома, где живёт Пётр Ильич Чайковский, до такой степени я уважаю его", - писал он в 1890 году.

Он посвятил великому композитору свою лучшую книгу и, посылая ему её в дар, написал:

"Я послал бы (Вам) даже солнце, если бы оно принадлежало мне".

"Таких людей, как Пржевальский, - заявил он в письме, - я люблю бесконечно". И когда Пржевальский скончался, Чехов написал о нём в газетной статье, что такие люди "стоят десятка учебных заведений и сотни хороших книг". Их идейность, благородное честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки, их упорство, никакими лишениями, опасностями и искушениями личного счастья непобедимое, стремление к раз намеченной цели, богатство их знаний и трудолюбие делают их в глазах народа подвижниками, олицетворяющими высшую нравственную силу".

С такой же горячностью отзывается он в своих письмах и книгах о многих других "подвижниках", носителях этого "непобедимого" русского духа, - о Салтыкове- Щедрине, о художнике Крамском, о композиторах Бородине и Даргомыжском, о ботанике Тимирязеве, о замечательных русских путешественниках Невельском, Бошняке, Полякове, "совершавших изумительные подвиги, за которые можно боготворить человека".

Всё его творчество так спаяно с русской природой, что всякий типический великорусский пейзаж давно уже у русских людей называется чеховским. Жена Чехова писала ему в Ялту из подмосковной деревни:

"Я всё думала, как ты удивительно подходишь к этой чисто-русской природе, к этой шири, к полям, лугам, овражкам, уютным тенистым речкам".

В русской природе он чувствовал раньше всего её огромность и силу. "Иной раз, когда не спится, - говорит в его пьесе Лопахин, - я думаю: господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами".

"Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги, - читаем в чеховской повести "Степь". - То была серая полоса, хорошо выезженная и покрытая пылью, как все дороги, но шириною в несколько десятков сажен... Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Можно было подумать, что на Руси ещё не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника, и что ещё не вымерли богатырские кони".

Никогда не погасла в нём любовь к этой своей Великании, к её "громадным лесам, необъятным полям, глубочайшим горизонтам". И больше всего ненавидел он тех, кто не разделяет с ним этой любви.

"У них ни патриотизма, ни любви к литературе, а одно самолюбьишко", - писал он о некоторых современных ему беллетристах.

"Жизнь без отечества" он не может простить никому. С чувством гадливости, обличая в своём "Рассказе неизвестного человека" цинизм высшей петербургской бюрократии восьмидесятых годов, он наиболее мерзостным проявлением этого цинизма считает её неуважение к России. Эти люди в рассказе Чехова со смехом клевещут на Россию и на русский народ, который будто бы "изворовался, спился, изленился", и уже одного этого было достаточно, чтобы Чехов увидел в них "трусливых животных" с "проклятою холодной кровью".

Много лет спустя он вспоминал, как одно сознание, что он возвращается в родную Москву, окрашивало для него в светлые краски даже то, что при других обстоятельствах, пожалуй, не доставило бы ему удовольствия.

"Впечатление, одним словом, оказалось роскошное, быть может оттого, что я возвращался на родину".

С улыбкой понимания и сочувствия изображает он в своём "Сахалине" мечты русского простого человека, изгнанника о родной земле, о России. Эти мечты он формулирует так:

"...В России всё прекрасно, упоительно; самая смелая мысль не может допустить, чтобы в России могли быть несчастные люди, так как жить где-нибудь в Тульской или Курской губернии, видеть каждый день избы, дышать русским воздухом само по себе уже высшее счастье... Тоска по родине выражается в форме постоянных воспоминаний, печальных и трогательных".

Патриотизм Чехова сказался не только в его сочинениях, не только во множестве его дел и поступков, но и в ненасытном любопытстве к России, ко всем её людям, сословиям, племенам, городам.

Нужно было, действительно, обладать жадным до самозабвения интересом ко всему, что творится в России, чтобы к 25-летнему возрасту обнаружить такое всеобъемлющее, изумительно точное, подробное до мельчайших деталей, необыкновенно разнообразное знание России, какое выказал Чехов уже в своих первоначальных рассказах.

Если бы вдруг исчезли все письма, мемуары, документы, газеты и журналы, относящиеся к тогдашней России, эту Россию мы могли бы восстановить, как из пепла, всю сверху донизу, в малейших проявлениях её бытия по этим мелким чеховским рассказам... Не зря исколесил он её всю от Перми до Кубани, от Днепра до Амура, от Баку до Ново-Николаевска, и пользовался каждой минутой, чтобы ещё ближе изучить её быт; он неустанно пополнял свои знания, и к тому времени, как он воротился с Сахалина, он уже знал её лучше, чем все, взятые вместе, беллетристы его эпохи.

Как это ни странно звучит, иные из них даже видели в этом его недостаток. Один известный романист вскоре после его смерти писал:

"Он увидел Россию яснее, чем кто-либо, но проглядел Европу, проглядел мир..."

Этот презрительный космополит не понимал, что Чехов потому-то и сделался всемирным и всеевропейским писателем, что он так глубоко вошёл в свою русскую почву, ибо творчество всякого великого мастера, будь то Мопассан или Гогарт, или Шопен, или Уитмен, лишь тогда становится достоянием всего человечества, когда в центре его космоса - родина.

Чехов и наружностью, и биографией, и творчеством - типичнейший из русских людей. Он представитель нашего народа перед всем человечеством. Вот почему в ноябре 1941 года товарищ Сталин в своей незабываемой речи назвал его имя в числе самых славных и любимых имён, которыми вправе гордиться весь русский народ.

Корней Чуковский

1 Так было напечатано в первоначальной версии рассказа "Жена", но впоследствии Чехов сильно укоротил эту фразу.

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ