ИС: Правда Востока
ДТ: 6 января 1942

Узбекистан – детям


Осанистая женщина торопливо вошла в 44-ю школу и, словно в лавке, ни к кому не обращаясь, сказала:

– Здесь выдают детей?

Как будто дети – кишмиш или мыло.

Это было месяц назад. Мне понравилось ее нетерпенье. Видно было, что ребеночек нужен ей до зарезу, – не завтра, а сегодня, сейчас! Она даже рассердилась, когда ей сказали, что здесь, в школе, детей для нее не имеется, что она должна пойти в Наркомпрос, получить какую-то бумажку, побывать в детском доме и вообще потерпеть с этим делом до завтра.

– Не могу я, – сказала она. – Ведь я уже и воду вскипятила!

(Очевидно, для того, чтобы выкупать маленького.)

Эта чисто женская радость, непонятная многим мужчинам, – искупать в корыте ребеночка, намылить его тельце и облить его теплой водой, и снова намылить и снова облить, и поцеловать, и завернуть в простыню – эта радость, очевидно, давно уже манила ее. Она, должно быть, давно изголодалась по этому женскому счастью, и потому так поспешно, ни с кем не попрощавшись, ушла в Наркомпрос и взбежала на третий этаж, в кабинет товарища Турсунова, где в это время выдавались бумаги, по которым можно было получить в детском доме ребенка.

Впоследствии мне здесь же, в Ташкенте, случалось не раз наблюдать эту страстную женскую тягу к ребенку. Приехала сюда женщина из Термеза специально затем, чтобы получить в карантинном детдоме двух четырехлетних детей, – «если можно, мальчика и девочку». И как она была огорчена, когда ей сообщили, что придется подождать до понедельника, потому что четырехлетних детей уже расхватали другие!

– Так долго! – вздохнула она. – Ведь сегодня всего лишь суббота.

Как будто от субботы до понедельника по крайней мере год или два.

– Я хотела купить им в Универмаге костюмчики и, знаете, пуховые береты, а к завтрему этого товара не будет.

Скажут: все это – в порядке вещей. Скажут: это древний могучий материнский инстинкт. Но что заставило многосемейного, пожилого учителя Акилхана Шарафутдинова прийти туда же, в Наркомпрос, и заявить, что он, Акилхан Шарафутдинов, тоже намерен взять себе на воспитание ребенка, все равно какого – будь это украинец, узбек или русский?

Ведь нельзя же заподозрить в нем неистраченных запасов материнской любви, ведь купание трехлетнего младенца в корыте вряд ли кажется ему такой заманчивой сладостью, какой оно казалось той женщине. Его семья состоит из десяти человек. В другое время ему и в голову не пришло бы брать к себе в дом одиннадцатого. Но он – заслуженный учитель республики, он – испытанный друг народа, у него два сына на фронте, – и теперь, когда народ несет на себе бремя войны, он чувствует душевную потребность разделить это бремя с народом.

Однако сильно ошибся бы тот, кто подумал бы, что те две женщины, о которых я сейчас говорил, руководились в своем поведении лишь слепым материнским инстинктом. Ведь никто не мешал им взять к себе на воспитание какого-нибудь сиротку и раньше, ведь тяга к ребенку была у них и в 38 и в 39 году, но только в конце 41 года, едва это понадобилось нашей стране, они решили приютить в своем доме маленьких граждан прифронтовой полосы. В них, как и в Шарафутдинове, раньше всех говорит жаркий патриотизм советских людей, желание облегчить нашей родине, по мере своих человеческих сил и возможностей, ношу войны.

Сочетание в советских женщинах этих двух величайших чувств – патриотизма и материнской любви – и должно обеспечивать эвакуированным детям ту ласку, без которой из ребенка может вырасти нравственный урод или калека. И характерно: усыновляют детей, главным образом, небогатые многодетные женщины, знающие мудрое правило, что там, где сыты пятеро, будет сыт и шестой. Здесь уж патриотизм чистой воды, без всякой примеси неиспользованных материнских инстинктов. Работница Анна Ивановна Рябушкина так и заявила в карантинном детдоме:

– А мне какого хочешь давай, хоть косого, хоть рыжего, лишь бы помочь моему государству.

И как часто здесь сказывается нерасторжимое братство народов, которое является прочным фундаментом нашего советского строя. Здесь можно наглядно увидеть, как ленинско-сталинская национальная политика воплощается в нашем быту.

Смуглая, дородная узбечка Алиева, в традиционной восточной одежде, шагая величавой восточной походкой, ведет по улице старого города – к своему узбекскому плову – курносую и белобрысую псковитянку Анюту, – можно ли придумать более яркий плакат, символизирующий наше советское единение народов!

И в большинстве случаев дети Узбекистана относятся к этим приемышам с самым горячим радушием. Я был в детском саду Текстилькомбината, на улице Стахановцев, с неделю назад. Там есть воспитательница Мария Ефимовна Бамбергер, усыновившая трехлетнего Сашу, украинца. Она нарядила его в военный костюм, так что Сашу там называют полковником.

– Боюсь, – говорит она мне, – что у моего «полковника» заболит живот, столько все наши дети дают ему лакомства. Каждый приносит ему из дому что-нибудь сладкое: «ешь, полковник», и суют ему в рот кто изюм, кто карамельку, кто пряник.

Маленькие дети отказались от своего любимого сладкого в пользу другого ребенка! – этого почти никогда не бывает. Это такой альтруизм, который в обычное время совершенно несвойственен природе трехлетних-четырехлетних детей.

– Его в поездке разбомбили фашисты! – говорят дети про «полковника» Сашу, и именно за это, за то, что он пострадал от ненавистного Гитлера, жертвуют «полковнику» свои леденцы.

А десятилетняя Аля, дочь этой Марии Ефимовны, когда мать дала ей на двоих одно яблоко, чтобы они разделили его пополам, отрезала себе крошечный ломтик, а остальное предоставила в распоряжение «полковника»:

– Сегодня мне, мама, что-то не хочется яблока.

И это – буквально на каждом шагу. Так своеобразно выражается патриотическая нежность детей нашего глубокого тыла к детям, избежавших фашистских свирепостей.

И до чего было бы превосходно, если бы мы, взрослые, взяли пример с этих простодушных детей! Если бы мы так же поучились у них забывать – хоть на время! – о шкурных своих интересах и делились своим добром с детьми, которых так доверчиво прислали сюда наши пострадавшие от фашизма собратья в надежде, что мы сбережем, приласкаем, накормим, оденем этих временно осиротевших детей. Но многие из нас – нужно прямо сказать – оказались постыдно равнодушны и черствы. Необходимо, чтобы ни одна женщина, у которой есть свой ребенок и которая имеет хоть малейшую возможность взять к себе в дом второго, не могла со спокойной совестью, в тепле и уюте, тратить на своего детеныша всю свою материнскую нежность, зная, что там, на вокзале, в эвакопункте или в карантинном детдоме есть беспомощные, одинокие, никем не обласканные дети. Материнская нежность – такой неисчерпаемый фонд, что, право, его хватит на всех. Теперь весь этот фонд без остатка понадобился нашей стране. Почему же мы до сих пор не осудили судом сурового общественного мнения равнодушных и холеных женщин, которые делают пустые глаза и брезгливо морщатся, когда им говорят об этих детях, словно эти дети виноваты, что они жили со своими родителями в прифронтовой полосе и чуть ли не сделались жертвами Гитлера. Нет, они ни в чем не виноваты, они – почетные советские граждане. Их родители – в большинстве случаев бойцы Красной Армии или ценнейшие работники нашей страны. А мы перед ними, мы почти все – виноваты. Почему, например, нами, писателями, до сих пор не написано ни одного хватающего за душу стихотворения, которое заклеймило бы бессердечных и черствых? Почему молчит об этом наше радио? Почему не прославляем мы тех скромных советских патриоток и патриотов, которые, не испугавшись никаких жизненных трудностей, взяли к себе на дом, как родных, этих убежавших от фашизма детей? Почему на улицах не видно плакатов, призывающих обуть, одеть и приютить детвору? Почему художники, писатели, артисты не взяли шефства над теми домами, где живут эти дети, и не попытались сделать их жизнь веселее и краше?

Но я верю, что если мы, ни минуты не медля, дружно возьмемся за дело, то через месяц-другой мы сможем рапортовать людям прифронтовой полосы, что нами и эта трудность преодолена окончательно.

К.Чуковский

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ