ИС: Новый журнал, № 101
ДТ: 1970

Два письма К.И. Чуковского


Публикация Г.П. Струве

1


В конце 1962 и начале 1963 года один мой знакомый американец довольно часто видался с покойным Корнеем Ивановичем Чуковским, бывая у него в Переделкине. Должно быть, в каком-то письме моему знакомому, который мне об этих встречах писал, я упомянул, что в детстве встречал Чуковского. Весьма вероятно, что Чуковский бывал, если не у нас на квартире, то в редакции «Русской Мысли» (которая, после переезда в Петербург, несколько лет помещалась под нашей квартирой на Выборгской стороне) не один раз, но мне хорошо запомнилось только одно его посещение: когда он приехал к нам вскоре после выхода его перевода знаменитой книги Киплинга «Just So Stories». Приехал вместе с художником Фридбергом, который иллюстрировал это русское издание «Сказок» Киплинга, и преподнес книгу мне и моим братьям. Помню, что и Чуковский и Фридберг завтракали у нас в Лесном, но разговоров не помню. Вероятно, мой знакомый как-то к слову упомянул об этом Чуковскому, и тот сказал, что и он меня помнит, прибавив, что ему запомнилось особенно, как я однажды нес в пальцах таракана, чтобы кормить не то ужа не то лягушку. Вспоминал он так же какую-то ночевку у моего отца в Лесном (должно быть, когда мы были на даче), причем его особенно поразил виденный им на отце «ночной колпак».

Я тогда же написал К.И., чтобы опровергнуть эти две его «легенды» - и о моем отце, и обо мне. Мой отец, писал я, никогда на моей памяти не носил ночного колпака (думаю, что не носил и раньше). У меня же никогда не было ни ужей, ни лягушек, хотя одно время (но это было позже, одним летом в Финляндии) я, увлекшись Фабром, обзавелся террарием, разводил в нем земляных ос и навозных жуков и наблюдал за их жизнью. На это мое письмо К.И. отозвался, через того же моего знакомого, следующим письмом:

"Дорогой Глеб Петрович, я получил Ваше письмо с большим запозданием. Отвечаю немедленно. Очевидно, колпак мне действительно пригрезился, но мальчика с тараканом (для ужа или лягушки) я действительно помню. Так же эпизод со свечкой. Стихи Николая Ст-ча замечательны тем, что они повторяют все рифмы моего послания Блоку и Гумилеву. Знаете ли Вы стих[отворен]ие, посвященное мне другим поэтом:

Питомице невянущей
Финляндских побережий,
Звезде Корней Иваныча
От встречного невежи…
и т.д.

К сожалению, я не помню его наизусть.

Ваш К. Чуковский

1962, октябрь"

О каком «эпизоде со свечкой» шла речь, я теперь уже забыл. Кажется, об этом К.И. тоже рассказывал моему приятелю, и имело это какое-то отношение к моему отцу и к рождественской елке: мой отец всегда панически боялся, в связи с елками, пожара – главным образом из-за своей большой ценной библиотеки – и как-то раз поднял бучу, когда на елке что-то загорелось – или ему так показалось: мы жили тогда в Лесном, в деревянном доме на Парголовском проспекте.

Стихи Ник. Ст-ча: речь идет о стихотворении Н.С. Гумилева («Чуковский, ты не прав, обрушась на поленья…»), которым он ответил на стихотворение самого Чуковского. Историю этой шуточной стихотворной «полемики» между Чуковским, Гумилевым и Блоком Чуковский рассказал в своей книге «Современники. Портреты и этюды» (Москва, 1962). К Блоку и Гумилеву с просьбой вписать в его альбом какие-нибудь стихотворные экспромты обратился Д.С. Левин, который служил как «хозяйственник» во «Всемирной Литературе», где и Чуковский и оба поэта принимали деятельное участие как переводчики. И Блок, и Гумилев оба исполнили просьбу Левина, одной из главных функций которого было добывать для «всемирных литераторов» дрова. Потом дошла очередь и до Чуковского, который, как он сам говорит, «разыгрывая из себя моралиста, обратился к поэтам с шутливым посланием, исполненным наигранного гражданского пафоса». Вот первые четыре строки этого опуса Чуковского, напечатанного целиком в «Современниках»:

За жалкие корявые поленья,
За глупые сосновые дрова
Вы отдали восторги вдохновенья
И вещие бессмертные слова.

Дальше Чуковский обращается отдельно к Блоку, как автору «Соловьиного сада» и певцу «Незнакомки», и к Гумилеву, которого он называл «наследником Лаперуза», променявшим «знойную Сузу» и «буйную Нефузу» на «заплеванную дверь Петросоюза» и рай на Райлеском. Гумилев, по словам Чуковского, «немедленно, тут же на заседании» написал свой стихотворный ответ. В книге Чуковский привел только первые четыре строки этого ответа, но тогда же, когда он переписывался со мной, он послал мне полный текст его (см. «Собрание сочинений» Н. Гумилева под редакцией моей и Б.А. Филиппова, Вашингтон, т. 2-й, 1964, стр. 201-202, и примечание на стр. 332-333). Стихотворение Гумилева, действительно, остроумно повторяет все рифмующие слова Чуковского. Стихотворение Блока – пять строк под названием «Enjambements» - напечатано в третьем томе восьмитомного собрания его сочинений. В виде факсимиле оно вошло также в любопытную статью литературоведа Ю.Д. Левина, сына Д.С., об альбоме его отца: «Поэты о дровах» (сборник «Прометей», т. 4-й, М., 1967). Там же и другие стихи о дровах, в том числе еще одно стихотворение К.И. Чуковского по поводу стихов Блока и Гумилева о дровах. Оно озаглавлено «О Розе (Васильевне). (По прочтении стихов Гумилева и Блока в этом альбоме)». Роза Васильевна торговала во Всемирной Литературе хлебными лепешками и папиросами, и ее называли «Наркомпрод Вселита». О ней много рассказов в литературных воспоминаниях о 1918-1921 годах.

Стихотворение «другого поэта», цитируемое Чуковским, это – стихотворение, посвященное ему Б.Л. Пастернаком и записанное в его знаменитый альбом «Чукоккала». Так как стихотворение это, насколько я знаю, не вошло ни в одно собрание сочинений Пастернака и напечатано впервые в статье К.И. Чуковского «Что вспомнилось» («Прометей», т. 1-й, М., 1966), привожу все четыре строфы его целиком:

Юлил вокруг да около,
Теперь не отвертеться,
И вот мой вклад в «Чукоккалу»
Родительский и детский.

Их, верно, надо б выделить,
А, впрочем, все едино –
Отца ли восхитителю
Или любимцу сына.

Питомице невянущей
Финляндских побережий,
Звезде Корней Иваныча
От встречного невежи.

Задору речи ритменной
Невыдуманно свежей
За Колю и за Whitman’a
Мой комплимент медвежий.

В печатном тексте статьи Чуковского приведены почему-то только первые три строфы стихотворения, но перед ними полностью все стихотворение воспроизведено в факсимиле. К четвертой строке стихотворения Чуковский сделал такое примечание: «То есть от имени поэта и его старшего сына Евгения, который трехлетним ребенком был в дружеских отношениях со мною». В этом письме ко мне Чуковский не назвал Пастернака, но он сделал это в следующем письме, приводя те же самые строки.

2


На письмо К.И. я, очевидно, отозвался либо письмом, либо на словах через моего знакомого, так как через некоторое время получил от него еще одно письмо, помеченное 1 января 1963 г. Вот оно:

"1 янв[аря] 1963

Дорогой Глеб Петрович! Поздравляю Вас с Новым Годом, с Новым Счастьем. Я вспоминаю Исаака Владимировича и его жену «Дионейшу» с чувством живейшей признательности. Я был глубоко-невежественный, нищий, нелепый юнец, только у них в доме, единственном доме во всей Англии – я находил приют и еду и ласку. Неужели я писал им какие нб. стихи? Если попадут Вам под руку, ради Бога, пришлите!

Знаете ли Вы стихи, посвященные мне Борисом Леонидовичем?

[Далее следуют те же четыре строки, что и в предыдущем письме и после них опять «и т.д.»]

Я вспомнил, что Николай Степанович сделал еще несколько записей в «Чукоккале» - юмористических: есть три или четыре стихотворения, которые он сочинил вместе с Осипом Мандельштамом, своим товарищем по акмеизму. Но они непонятны без больших комментариев. Всего 4 строки или 6 строк, а комментарий требует целой страницы.

Знаете ли Вы, что в Переделкине живет литератор, который собрал колоссальный материал о Н.С., составил его «Труды и дни» и т.д. Если бы Вы приехали в СССР – Вы собрали бы для своих работ очень много материала.

По поводу таракана. У Вас на Удельной был террарий, в котором, очевидно, обитали лягушки. Я живо помню Вас несущим этим лягушкам еду – пруссака, шевелящего усами.

С Новым Годом, с Новым Счастьем!

Ваш Корней Чуковский.

Сейчас я отредактировал 7 и 8 томы Блока: письма и дневники. Дневники будут даны в полном виде, от чего Блок сильно потеряет. Меня всегда удивляло, почему (в качестве друзей) он окружал себя такими тусклыми людьми как Пяст, Евг. Иванов, Георгий Чулков, Сергей Городецкий".

Исаак Владимирович и его жена – И.В. Шкловский-Дионео (1865-1935) и его жена Зинаида Давыдовна († 1946). И. В. Шкловский, дядя известного «формалиста», печатавшийся под псевдонимом «Дионео», был видным публицистом, до революции постоянным сотрудником «Русского Богатства» и лондонским корреспондентом как этого журнала, так и «Русских Ведомостей» (он жил в Лондоне, как политический эмигрант, с конца 90-х годов, после ссылки в Колымский край). Его перу принадлежит несколько книг, в том числе вышедшая по-английски книга о Северо-Восточной Сибири. Он написал также роман «Когда боги ушли». После Октябрьской революции, будучи убежденным антибольшевиком, он принял активное участие в организации и деятельности лондонского надпартийного (сам Шкловский был эсером) «Комитета Освобождения», в который входили А.В. Тыркова-Вильямс, М.И. Ростовцев, К.Д. Набоков, М.В. Брайкевич и др. Позднее он примкнул к Республиканско-Демократическому Объединению и стал лондонским корреспондентом «Последних Новостей», сотрудничая также в рижском «Сегодня», в «Современных Записках» и других зарубежных изданиях.

После смерти И.В. пражский Русский Заграничный Исторический Архив, который он представлял в Лондоне, назначив меня его преемником, поручил мне, между прочим, разборку и покупку и его архива. Это повело к моему знакомству, перешедшему потом в дружбу (особенно во время Второй мировой войны), с его вдовой (самого И.В. я до того встречал, но знал мало). Оказалось, что незадолго до своей смерти И.В., очень нуждавшийся (как большинство литераторов в русской эмиграции), уже продал значительную часть своего архива советскому Государственному Архиву (куда позднее все равно был передан и пражский Заграничный Архив). Но среди оставшихся у его вдовы бумаг я все же нашел кое-что интересное, в том числе три шуточных стихотворения, написанных ей Чуковским, который в начале 900-х годов жил в Англии и которого З.Д. Шкловская гостеприимно принимала у себя в доме. Добросовестно отослав в Прагу оригиналы (два стихотворения входили в письмо, третье было само – письмом в стихах), я на всякий случай списал их для себя, о чем потом не жалел, когда узнал, что пражский архив больше недоступен для людей, живущих на Западе. В 1965 г. я эти indits Чуковского напечатал в «Мостах» (№ 11). Мне известно, что моя публикация дошла до К.И.

Экспромты Гумилева – в «Современниках» Чуковский напечатал один экспромт Гумилева и рисунок к нему (см. об этом «Собрание сочинений» Гумилева, т. 2-й, стр. 201 и 331-332). Возможно, что в «Чукоккалу» было записано и стихотворение «Крест», шуточное послание к К.И. Чуковскому и его жене, в котором буквы их имен и фамилий образуют что-то вроде креста. Это стихотворение было прислано мне тогда же самим К.И. и вошло в тот же второй том «Сочинений».

Какого писателя, составившего «Труды и дни» «Н.С.» (т.е. Гумилева), имел в виду К.И., мне не было известно тогда, и неизвестно посейчас: я могу только догадываться, о ком идет речь, но возможно, что догадка моя неверна.

Из того, что К.И. написал в этом письме о таракане и лягушках, я понял, что он спутал меня с моим двоюродным братом, Сережей Гердом, страстным с раннего детства естественником, пошедшим в этом отношении и в отца, и в деда, знаменитого педагога А.Я. Герда, моего деда по матери. В советское время С.В. Герд, который был на год старше меня, стал преподавателем естественной истории, пойдя и тут по стопам отца и деда. Герды действительно жили на Удельной, тогда как мы жили (с 1907 по 1911 г. и после 1913 г.) в Лесном. У Сережи Герда были не только террарии и аквариумы, но и лемуры и всякие другие экзотические звери. Чуковский был с Гердами знаком.

Постскриптум Чуковского к письму – о Блоке – может многим показаться спорным: так ли уж прав он, называя Пяста, Евгения Иванова и Георгия Чулкова «тусклыми людьми»? Пяст оставил далеко не лишенные интереса литературные воспоминания. Среди друзей Блока он был одним из тех, кто не принял «Двенадцати», и на этой почве даже раззнакомился с Блоком, с которым одно время был очень близок. Что касается Евгения Иванова, то в окружении Блока он был в каком-то смысле «белой вороной». Несколько лет тому назад в «Ученых Записках» Тартуского университета были напечатаны (частично) его интересные дореволюционные дневники. О его жизни в советский период мы почти ничего не знаем. По-видимому, она окончилась в ссылке (кажется, в Вятке).

Глеб Струве

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ