ИС: Московский Комсомолец
ДТ: 15 июня 1968 года

В путь-дорогу



Ей шестнадцать лет. Она латышка. Сирота. Учится в музыкальной школе. Зовут ее Мара, а фамилию не выговорить: Гри-е-зане. Молчалива, серьезна. Никаких лишних жестов, ничего показного, эффектного. Пишет стихи - и на родном языке и по-русски.

Об ее латышских стихах я судить не могу, а русские очаровали меня непринужденностью, поэтичностью, свежестью. Каждое стихотворение короткое: восемь-двенадцать строк, не больше, но строки насыщены большими эмоциями, и часто в них слышатся светлые мысли. Форма стихов четкая, стройная, без вычур и вывертов. Видно, что в душевном хозяйстве этой талантливой девушки нет того беспорядка, неряшества, хаоса, какой бывает нередко присущ нашей современной поэзии.

Уверен, что мои похзалы не вскружат Маре голову, так как у нее сильный характер. Кроме того, я прошу ее помнить, о чем я говорил ей при встрече; мне за долгую мою жизнь часто приходилось встречаться с молодыми талантами, которые к двадцатилетнему возрасту утрачивали свое дарование. Кто знает, что случится с ней в будущем, а покуда ей нужно, не гоняясь за дешевым успехом, скромно и упорно трудиться над своим образованием и в школе и дома.

Время поэтов-самородков прошло. Страна вступает в период богатой и сложной культуры, и достойно отразить этот период может лишь высокопросвещенный поэт.

Особенно дороги мне те из стихотворений молодой поэтессы, где она восстает против карьеризма, стяжательства, мещанского благополучия пошлых людей, видящих свое счастье в чинах и рублях. Первое из этих стихотворений такое:

К восемнадцати годам
все от глупости раздам:
жемчуга, наряды, злато,
кучу денег...
А впридачу —
зимний дом, авто и дачу, —
чем богата, тем и рада,
А себе оставлю малость:
только море, сушу, небо,
ковш воды, горбушку хлеба,
кеды, песенку, усталость...
Остальное вам досталось.

И вот второе стихотворение, вызванное тем же презрением к мещанской зажиточности:

Хоть сладко мечтать о тыщах,
хоть «ближе своя рубаха».
я славлю великих нищих —
Данте, Рембрандта, Баха!
И долг мой — увы! — не в тыщах
Данте, Рембрандту, Баху —
ведь каждый из этих нищих мне отдал свою рубаху.

Стихи пленили меня своей искусной чеканкой, своей зрелой и строгой формой, а также глубоким пониманием «самоотдачи», какая свойственна людям искусства. Как ни далеки от нас те гении, которых назвала поэтесса, они отдали нам — и будут еще тысячу лет отдавать нашим внукам и правнукам—все неистощимое богатство своих величавых душ.

Несколько слабее и все же достаточно самобытно и образно ее стихотворение «Памятник»:

Сутулый, остроокий
и каменный всерьез,
стоит столетний Горький,
корнями в землю врос.
Один из неимущих,
ломающих судьбу, —
великий Волжский Грузчик
С Россией на горбу.

Тут и точный рисунок памятника, стоящего у Белорусского вокзала, и верное понимание исторической роли писателя.

Гораздо больше мне понравилось ее восьмисти шие, написанное к Женскому дню:

Я не помню мамы:
детство — люлька, тень...
Звонко стукнет в рамы
вешний Женский день.
Тосты, телеграммы,
торты по рублю...
О, чужие мамы, как я вас люблю!

Здесь очень простыми словами выразилась вся чудесная гуманность этого веселого праздника, которая заключается именно в том, что «чужие мамы» становятся для каждого ребенка родными.

С радостью приветствую юную Мару Гриезане, потому что, если ее таланту суждено расцвести, советская поэзия станет еще богаче, чем ныне.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ.

Яндекс цитирования