ИС: Литературная газета
ДТ: 30 ноября 1961 года

История одного пасквиля

Ровно сто лет назад вышла ноябрьская книжка некрасовского «Современника». В ней на первых восьми страницах очень крупными буквами был напечатан без подписи некролог Добролюбова, написанный Чернышевским. В некрологе были такие слова:

«Не труд убивал его... его убивала гражданская скорбь».

То есть иначе говоря: его свели в могилу те душевные муки, которые он не мог не испытывать при виде страданий народа.

В той же ноябрьской книжке журнала помещена статья И. И. Панаева «По поводу похорон Н. А. Добролюбова», в которой та же мысль изложена так:

«Люди с таким энергическим стремлением к добру и правде, каким был движим Добролюбов, должны чувствовать вдвое сильнее те страшные пытки и страдания, которые суждено испытывать вообще всем мыслящим людям. Ни Белинский, ни Добролюбов вследствие этого (подчеркнуто мною. - К. Ч.) не могли жить долго».

Лучшие люди России умирают не от болезней, не от тяжких трудов, но от «проклятой расейской действительности» - такова была мысль, которую некрасовский «Современник» сквозь рогатки цензуры упорно пытался довести до читателей.

Не от одних завалов и простуд
И на Руси теперь уж люди мрут,

- записал в одном из черновых своих набросков Некрасов.

Эта мысль прозвучала и в стихах самого Добролюбова, которые впервые огласил над его могилой Чернышевский - на Волковом кладбище в день его похорон:

Милый друг, я умираю
Оттого, что был я честен…

Быть «честным» на условном языке передовой публицистики шестидесятых годов означало бороться с ненавистным крепостническим строем.

Казалось бы, даже враги не могли не отнестись с благоговением к этой героической смерти.

Однако тогда же нашелся писатель, который не постыдился над свежей могилой великого критика высмеять в кощунственной пародии и его предсмертные стихи, и его самого, и посвященный ему некролог Чернышевского.

Насколько я знаю, эта пародия остается до сих пор незамеченной. Нигде в литературе я не встречал упоминания о ней. Между тем она чрезвычайно характерна для низменных приемов борьбы представителей реакционного лагеря с боевой демократией шестидесятых годов.

Автором этой пародии был московский журналист Сергей Колошин.

Для большинства исследователей его личность не имеет определенной окраски. О нем всегда говорят мимоходом, не вглядываясь в него самого. Помнят, что он сын декабриста и что в его родную сестру Сонечку Колошину был поэтически влюблен Лев Толстой. Что смолоду он вместе с Островским и Аполлоном Григорьевым участвовал в «молодом Москвитянине», был закадычным приятелем Мея и одно время издавал в Москве журнальчик «Зритель».

Во всем этом как будто нет ничего одиозного. Когда читаешь эти беглые упоминания о Сергее Колошине, он представляется человеком вполне доброкачественным. Но стоит перелистать его «Зритель», и перед нами возникнет другое лицо. Пошлый и злой мракобес, стремящийся оплевать и облаять революционные идеи шестидесятых годов, облить грязью великих поборников этих идей, - таким он встает перед нами со страниц своего нечистоплотного «Зрителя».

Смерть Добролюбова он встретил с цинической радостью и поспешил изобразить его на страничке журнала в виде карикатурного мальчика, который летит из окна вверх тормашками. А чтобы не было сомнения, чью смерть изображает этот бесстыжий рисунок, Колошин, как уже сказано выше, тут же спародировал и некролог Чернышевского, и стихи Добролюбова.

Так как Чернышевский в своем некрологе упоминает о том, что литературные способности его покойного друга развились очень рано («мы имеем тетрадку его стихотворений, писанных в 1849 году, когда ему было тринадцать лет»). Колошин начинает свою пародию так:

«Мы лишились Ванички Сладкопевова. Он умер тринадцати лет. Он умер слишком рано для человечества. Он умер так рано потому, что был слишком честен».

В некрологе Чернышевский уделяет много места родным Добролюбова: его отцу, его матери, «которую он любил чрезвычайно нежно», его сестре и братьям, ради которых Добролюбов «с обыкновенным своим благородством, хотел пожертвовать всеми личными надеждами», «не щадя себя». В пародии этим словам соответствует глупейший рассказ о конфетах, которые Ваничка «никогда не просил у маменьки». «Он мог украсть конфеты у тетеньки: он этого не делал и предпочел умереть».

В заметке Чернышевского сказано, что Добролюбов погребен рядом с Белинским. Об этом говорит в той же книжке журнала и Панаев:

«Смерть соединила Добролюбова с Белинским. Возле благороднейшего литературного деятеля нашего поколения лег благороднейший и талантливейший деятель нового поколения. Белинский дождался достойного гостя...»

В пародии этим словам соответствует:

«Мы долго думали, возле кого положить прах Ванички Сладкопевова: возле Ньютона или возле Колумба».

Дальше следует (на французском языке) указание, что это надгробное слово изготовлено в модной мастерской «Утеха простофили» (aux delices dе Jobard) и что глава этой мастерской - «господин Чернышевский» (chef d'atelier mr. Czernichefsky).

Озаглавлено это позорное произведение так: «Санктпетербургские журнальные моды».

Нужно было бешено ненавидеть Добролюбова, чтобы совершить такое надругательство над его только что закрывшимся гробом.

Конечно, были здесь и личные причины. Добролюбов еще в 1859 году отозвался отрицательно о повести Колошина «Светские язвы». Но вообще страницы «Зрителя» так и пышут свирепою ненавистью к тому направлению, которому служил Добролюбов. Издевательства над социализмом, над коммунизмом, над женским равноправием, над революционной борьбой составляют, так сказать, генеральную линию этого колошинского органа.

О Добролюбове, который, как известно, выступал в «Свистке» под именем Лилиеншвагера, он говорит, как о презренном «куплетисте Лилиеншлуцере», а всех «прогрессистов» вообще называет «мыльными пузырями, которые превращаются в ничто сами собою и так скоропостижно».

Нужно ли говорить, что в ничто очень скоро превратился он сам. В 1867 году мы застаем его в Италии полунищим сотрудником какой-то плюгавой французской газетки, которую он называл «гнусной лавочкой».

И примечательно, что в трудную минуту безденежья он имел дерзость обратиться за помощью к другу и единомышленнику оплеванного им Добролюбова - к Некрасову. Сохранилось его письмо, где он просит поэта похлопотать о его финансовых и литературных делах и отрекомендовать его любому из русских журналов:

«Пусть, если угодно, заказывают мне статьи. Работаю скоро и честно(!)».

Но так как Некрасову была по личному опыту известна «честность»1 Сергея Колошина, он не привлек его к работе в своих обновленных «Отечественных записках», а ограничился тем, что выхлопотал бывшему редактору «Зрителя» пособие от Литературного фонда.

В 1868 году Колошин там же, на чужбине, скончался.

Его сразу забыли. И если я набрасываю сейчас эти строки о нем, то отнюдь не затем, чтобы воскресить его имя, а для того, чтобы современный читатель увидел, в какой обстановке исступленной, бешеной злобы приходилось великому публицисту и критику совершать свой многотрудный писательский подвиг.

Корней Чуковский

Примечания:

1. Нравственная физиономия Сергея Колошина запечатлелась в тогдашней литературе достаточно четко. Язвительный очерк М. Воронова «Московская литературня» обличает Колошина как редактора «Зрителя». В той части слепцовского романа «Хороший человек», которая находится в рукописи и будет обнародована «Литературным наследством», дана убийственная характеристика и Сергея Колошина как пустого болтуна и пшюта. Возможно, что одним из прототипов некрасовской «Фельетонной букашки» был опять-таки тот же Колошин.

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ